Тень твоей гордости (СИ), стр. 20

Она сказала мне — женщина с каре, которая смотрела на меня без страха и без жалости: «Вы потеряли не ассистента. Вы потеряли женщину, которую любили. И вы ни разу ей этого не сказали».

Я исправляюсь. Сейчас. Здесь.

Я люблю тебя, Эмма. Я любил тебя с первого дня, когда ты вошла в мой кабинет в старом пальто с оторванной пуговицей и сделала лучший эспрессо в моей жизни. Я помню, как ты стояла в дверях, мокрая от дождя, и улыбалась виновато, будто извиняясь за то, что опоздала на две минуты. Я любил тебя, когда ты мокла под дождём, бегая за моим любимым кофе в ту кофейню за три квартала — ты знала, что я не пью другой, и никогда не жаловалась. Я любил тебя, когда ты засыпала рядом со мной — это было редко, но я запомнил каждый раз, — и дышала так тихо, что мне становилось страшно, и я прикасался к твоей шее пальцами, чтобы убедиться, что сердце бьётся. Я любил тебя каждую минуту каждого дня — и молчал об этом, как проклятый.

Я больше не молчу.

Я не прошу тебя отвечать. Не прошу прощать. Не прошу возвращаться. Я просто хочу, чтобы ты знала. Потому что ты заслужила правду — всю, без остатка. Потому что если ты умрёшь, не узнав этого, я не прощу себе никогда. А если я умру, не сказав, — я не прощу себе вдвойне.

Если ты когда-нибудь захочешь поговорить, я буду ждать. Не в офисе, не в ресторане. На набережной, где мы гуляли в первую осень. Помнишь? Ты надела синий шарф и сказала, что море пахнет водорослями. А я сказал, что это Финский залив, а не море. Ты засмеялась — тихо, смущённо, прикрывая рот ладонью. У тебя был самый красивый смех, который я слышал за всю свою жизнь.

Я купил кольцо год назад, Эмма. Оно всё ещё ждёт тебя. И я жду — не как начальник ждёт ассистента. Как мужчина ждёт женщину, которую он любит. И если ты дашь мне шанс — хоть маленький, хоть крошечный, хоть на один разговор, — я проведу остаток своей жизни, доказывая, что я тебя достоин.

Глеб ».

Я перечитал написанное. Десять страниц, исписанных убористым, прыгающим почерком. В углу листа — след от пальца, испачканного чернилами. На третьей странице — размытое пятно. Не знаю, вода это была или что-то другое, но я не стал переписывать начисто. Она должна была видеть мой настоящий почерк, мои настоящие помарки, моего настоящего меня — того, кто боится, надеется, помнит каждую секунду.

Я сложил листы. Вдохнул запах бумаги. Аккуратно вложил их в конверт, заклеил, надписал адрес — её съёмную квартиру на Петроградской. Адрес я узнал ещё в первые дни после её ухода — дал задание, хотя знал, что это грязно. Но ни разу не воспользовался им. До сегодня.

Вызвал курьера. Когда парень, молодой, с капюшоном, натянутым на глаза, взял конверт, я почувствовал, как что-то отрывается внутри. Страх. Надежда. Последняя иллюзия, что ещё можно всё отменить, сжечь письмо и сделать вид, что ничего не было.

— Стой, — сказал я, и парень замер, обернулся. Я смотрел на конверт в его руке. — Доставь до трёх, — сказал я. Он кивнул и ушёл.

Я остался стоять у окна. Смотрел, как машина с логотипом службы доставки выезжает за ворота, набирает скорость и исчезает за поворотом. Декабрьский ветер качал голые ветки. Небо затянуло окончательно — видимо, к снегу.

Я закурил вторую за утро. И вдруг, впервые за много лет, почувствовал, что внутри — не пустота. Там, в груди, что-то жило. Маленькое, тёплое, хрупкое — как светлячок в банке. Надежда.

Я не знал, прочитает ли она. Не знал, придёт ли. Но сейчас, когда письмо уехало, когда слово стало делом, я понял: даже если она не ответит, я уже победил. Потому что я сказал. Я перестал молчать.

И это было началом.

Эмма

Конверт принесли вечером. Я только вернулась с работы — мокрый снег, пробки, усталость. Арсений предлагал остаться у него в Репино, я отказалась. Сказала — надо побыть одной. Он кивнул и не стал уговаривать. Он никогда не уговаривал.

Я снимала пальто в прихожей, когда в дверь позвонил курьер. Конверт был тяжёлый, плотный. Я перевернула его — и замерла. Почерк Глеба. Я узнала бы его из тысячи: резкий, с наклоном влево, строчки прыгают вверх к концу листа. Я знала этот почерк по сотням стикеров, которые он оставлял на моём столе: «Проверь договор», «Закажи обед», «Позвони юристам». Ни одного — с другим содержанием.

Я села на диван, не снимая пальто. Вскрыла конверт. Достала листы — их было много, страниц десять. И начала читать.

Через пять минут я плакала.

Я не плакала уже много лет. Не позволяла себе — сначала потому, что Глеб не терпел слёз, потом потому, что Арсений был слишком добр и мне не хотелось омрачать его доброту своей печалью. Сейчас я сидела на диване в съёмной квартире, в пальто, с которого капал растаявший снег, и читала его угловатые, прыгающие строки. И плакала.

Он купил кольцо год назад. Он знал про налоговую проверку и мою подпись — знал и молчал. Он помнил синий шарф, который я потеряла через год, и набережную, и мои слова про море. Он помнил всё — но говорил только сейчас, когда я уже замужем за другим.

Я дочитала до конца. Потом перечитала ещё раз. Потом сидела, прижимая листы к груди, и не знала, что чувствую. Облегчение? Горечь? Злость? Всё сразу.

Дверь открылась. Я не слышала звонка — Арсений, видимо, приехал сам и открыл своим ключом. Он вошёл в гостиную и остановился, увидев меня — заплаканную, с пачкой исписанных листов в руках.

— Что случилось? — спросил он без паники, без ревности. Просто спросил.

— Письмо. От него.

Арсений помолчал. Снял пальто, повесил на вешалку — он всегда вешал вещи аккуратно, не так, как Глеб, который бросал пиджак на спинку стула. Подошёл, сел рядом на корточки и заглянул мне в глаза.

— Что он пишет?

— Правду, — я протянула ему листы. — Читай. Я хочу, чтобы ты знал.

Он взял письмо — осторожно, как хрупкую вещь, — и прочитал. Не быстро, не по диагонали. Каждую страницу. Пока он читал, я смотрела в окно на мокрый снег и пыталась дышать ровно.

— Сильно, — сказал он наконец, возвращая листы. — Я не знал, что он способен на такое.

— Я тоже.

Арсений сел рядом на диван. Молчал.

— Ты ревнуешь? — спросила я.

— Нет, — он покачал головой. — Я не ревную, потому что ты не моя. У нас контракт, Эмма, а не брак. Ты не обещала мне любви, и я не обещал тебе вечности. Я обещал тебе защиту, статус и свободу. Свобода — это в том числе свобода передумать.

Я повернулась к нему.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно, — он взял мою руку и мягко сжал. — Чего хочешь ты?

Я молчала долго. В голове крутились обрывки — семь лет с Глебом, корпоративы, ночи в офисе, ключи с якорем, холодный взгляд в ресторане,«ты мой ассистент, а не невеста» . Но ещё — его редкие моменты тепла: как он обнимал меня во сне, как один раз приехал за мной на другой конец города, когда у меня сломалась машина, как сказал однажды ночью, в темноте, почти неслышно:«Я без тебя не смогу» . Я тогда сделала вид, что сплю. Может быть, зря.

— Я жила с ним семь лет, — сказала я медленно. — И я его ненавидела. За то, что он меня не замечал. За то, что использовал. За то, что не сделал предложение, когда я ждала. Но...

— Но? — Арсений смотрел на меня без осуждения.

— Он был не только плохим. Он был сложным. Он мог довести до слёз — и мог заплатить за операцию моей матери, не сказав мне об этом. Она до сих пор думает, что это страховка. Я узнала случайно, через его бухгалтера. Он мог накричать на меня утром — и оставить на столе коробку моих любимых конфет. Он никогда не объяснял. Но он помнил.

— Он помнил, какие конфеты ты любишь?

— Он помнил всё, — сказала я. — Просто не считал нужным показывать.

Арсений кивнул, будто соглашаясь с какой-то своей мыслью.

— Может быть, ему нужно дать шанс, — сказал он тихо. — Сказать тебе это в глаза. Не на бумаге. При встрече.

— Ты советуешь мне встретиться с ним?

— Я советую тебе сделать то, чего ты хочешь. Не то, чего хочу я. Не то, чего хочет он. А ты. Чего ты хочешь, Эмма?