Крысы нашего двора, стр. 4

Гречушкин долго думал и наконец понял: наука растерялася. Это понимание почему-то родило в нем злобную и беззаветную приверженность той правильной науке, которую он знал раньше, в школе, и с которой у него наблюдалось согласие в главном, а именно в том, что почти ничего нет.

Сидя у окна палаты неврологического отделения, Гречушкин наблюдал за вороной, раскачивающей ветку больничной липы. У вороны был хитрый глаз, и она кого-то напоминала Гречушкину. Она поглядывала на него изредка и не прямо. Хрен знает, что у нее было на уме… Если бы Гречушкин не был так привержен материалистической науке, то вороний взгляд он мог бы принять за ехидную подлянку: вот, мол, не веришь ты, Гречушкин, что мир сложен и удар цельнометаллическим дрыном по человеческому кумполу может роковым образом отозваться в другом, почти противоположном участке плоти людской, — за то тебе и полное твое невмешательство в женский организм, когда тебе мытой, гладенькой ручкой пульс щупают.

Гречушкин сам удивлялся, как мало огорчало его заикание. Он верил, что оно пройдет. Но другое, другое, таимое им от врачихи последствие травмы! Гречушкин устал уповать на удаленность задействованных органов друг от друга. А тут еще этот Лева из Могилева!.. Гречушкин имел в виду специалиста по приборам, сторонника новомодного научного декаданса.

…Гречушкин еще раз взглянул на ворону, которая все не улетала, и понял, на кого она похожа. «Гад Петька Кокорев, — подумал он, — какую крысу придумал!»

Гречушкин вспомнил, как он покупал в продовольственном портвейн и случившуюся вдруг «Отдельную» колбасу — на деньги, все-таки перепавшие ему от кокоревского поручения, — как, получая в кондитерском отделе триста граммов конфет, оценил и запомнил на будущее большие, лихо подведенные глазки новой продавщицы. Из продовольственного он поехал на метро на «Щелковскую», — там, к одной, которую хотел удивить нехарактерным для него приношением даров. Всю дорогу он думал о том, что Петька хотя прохиндеем его и не назовешь, никак не назовешь, но человек он непонятный: в церковь не ходит, а на верующего похож. Вот крысу придумал. Гречушкин чуть не плюнул на пол вагона, вспомнив, как важно появилась крыса в первый раз: толстая, круглая, серая, как ушанка у Верки, куда он сейчас едет, как ушанка, только сзади провод прицеплен. И по глазу прохиндейскому видно, что все четыре подлости наизусть знает… Вот она на кого похожа, ворона! Догадавшись об этом, Гречушкин махнул на ворону рукой, но она не пошевелилась. «Знает, бильдюга, что между нами стекло, не достанешь ее», — подумал Гречушкин, и тут же ему стало стыдно: ворона ничего знать не может, у нее ума нет, один инстинкт. Птица, и все!

«И все!» — стараясь взять себя в руки, сказал себе Гречушкин. Милиционера, боявшегося сквозняков, в палате не было, а старик-доходяга все равно возразить не мог, и Гречушкин распахнул окно и замахал на ворону руками. Ворона улетела.

Судья вернулся с обеда раньше народной заседательницы, и Чугунов был этому рад. Находиться с Лапутянко вдвоем в комнате ему было тяжело и неудобно. Она давила на него не своей неприятной, недоброй женской приметностью, даже не готовностью видеть в любом объяснении подсудимого заведомую ложь, а каким-то угнетающим непониманием простых и понятных каждому нормальному советскому человеку вещей: например, того, что подсобка — помещение очень полезное, в частности и для расслабления перенапрягшегося в работе организма, если это, конечно, не вредит ни работе, ни самому организму. Или того, что в мире, окружающем человека, все больше непонятного быстро развивающейся науке, о чем прямо говорит уже и Центральное телевидение, хотя бы в передаче «Очевидное — невероятное». И если дальше так пойдет, то науке ничего не останется, как научно и материалистически обосновать существование самого Господа Бога.

Всего этого явно не понимала Лапутянко. Это ее непонимание было не просто неприятно Чугунову. Оно было социально опасно и, в частности, грозило советскому суду принятием нехарактерного для него несправедливого решения. Чугунову на секунду показалось даже, что у американского суда, с его двенадцатью присяжными заседателями, есть перед нашим кое-какие отдельные преимущества: ну сколько таких лапутянок может оказаться на дюжину людей, пусть даже в большинстве своем избранных путем подкупа и шантажа? Чугунов, впрочем, постарался забыть об этом, вообще говоря, не идущем к делу соображении. Но само дело от этого не менялось: Лапутянко обладала одной третьей силы, предоставленной первым в мире социалистическим государством своему суду, обязанному в ближайшие часы или дни решить судьбу одного из полноправных граждан этого государства…

На вечернем заседании продолжался допрос Кокорева.

— Подсудимый, согласно вашим показаниям на предварительном следствии, у вас с потерпевшим Гречушкиным не было особенной дружбы?

— Не было.

— Почему же именно его вы решили вовлечь в свои… в свои утверждаемые вами отношения с крысой?

— Так он себя нормально вел всегда. Когда чего говорил — делал. В однодневном доме отдыха с ним отдыхали — нормально себя вел. Ну, конечно, извините, до женского полу активный — так это его дело. А тут у меня отпуск. Восемнадцать дней. А с ней чего делать? Она ж ведь, как гражданин народная заседательница говорит, человеческого календаря не понимает.

— Уточните, суду не ясно, кого вы имеете в виду.

— Крысу. Я в отпуск пойду, меня неделю нет, другую нет. Она ж ведь отвыкнуть может.

— Ну и что вы предприняли?

— Гречушкину открылся.

— И что же, он вам поверил?

— Чего же не поверить? Он со мной за это время два раза пил. Все удивлялся, откуда у меня деньги, что я с него не требую. Ну а как я ему рассказал все, — тут, конечно, удивляться перестал.

Лапутянко судье носом знаки подает: вопрос, мол, у нее к подсудимому. Судья кивает. Она спрашивает:

— Что, по-вашему, потерпевший Гречушкин — дурачок?

— Почему дурачок? Нормальный человек.

— Разве ж может нормальный человек всему верить?

— Он не всему. Он, когда у нас слух пустили, что зарплату к праздникам повысят, первый не поверил.

Судья на Лапутянко смотрит:

— Вы удовлетворены?..

Лапутянко шевелит худыми губами: сказки, мол, Хофмана!..

Судья спрашивает Кокорева:

— Не могли бы вы, подсудимый, еще раз описать суду все, что произошло после вашего возвращения из отпуска?

— Ну что произошло… Как я на работу вышел, так в обеденный перерыв подхожу к Гречушкину, спрашиваю: «Ну, приходила?» А он, смотрю, глаза прячет. «Приходила, говорит, но червонец не отдала». — «Как не отдала?!» — «А так, говорит, посмотрела, что человек незнакомый, и ушла». — «Вместе с деньгами?» — «Вместе». — «Так ты бы на другой день пришел!» — «Я, говорит, и пришел. Дождался ее. Руку к червонцу протягиваю — она пятится». Он, Гречушкин, — ей: «Я, мол, Гречушкин, от товарища Кокорева!» Она опять пятится. Так, мол, и ушла. Я Гречушкина спрашиваю: «И что?» — «И все, говорит. Больше не приходила…»

— Ну дальше, — произносит судья.

— А дальше мы с ним, перед Новым годом уже, после смены, зашли в подсобку. Старый год проводить. Как выпили, он мне и сказал: «Обманул я тебя, Петя. Убил я крысу твою. Как она от меня попятилась — обидно мне стало, что она меня за дружка твоего не признает, я ее вот этим дрыном и убил!» — и показывает на цельнометаллический дрын — он давно в подсобке валялся среди крюков для мясных туш, брошенных да ржавых. И опять мне говорит: «А бутылку эту, что мы пьем, ты на мне считай, доли твоей мне не надо, пускай она считается в том одном червонце, какой я от крысы твоей взял, как покончил ее. И еще, говорит, одна бутылка за мной, И я, говорит, очень довольный тобой как товарищем, что ты не пожалел мне, хотя на время отпуска, такое знакомство уступить, как эту мертвую теперь крысу». Ну вот, сидим мы с ним в подсобке, и что-то захмелел я, и хмель не как при крысе, а нехороший, недобрый. Сидим, а свет от лампочки скучный, несветлый и — на балку эту светит деревянную, по которой крыса приходила, а теперь уж не придет никогда… И такая тоска меня взяла… Что ж, я подумал, ни семьи у меня, ни образования. И крысу Гречушкин, поросенок зловонючий, убил!.. И тут мне дрын этот самый под руку подсунулся… Я по голове не хотел, но попал неметко. А Гречушкину много и не надо…