Я вернулся. Дилогия (СИ), стр. 70
– Подумаешь, «Московская», – сморщив презрительно свой симпатичный носик, произнесла Храброва.
– Не скажи, Наталиʹ, в гастрономе такую колбасу редко можно купить, а в коопторге она стоит чуть ли не в два раза дороже. Поэтому её могут позволить себе не многие, – попробовал я осадить Наталью.
– Ой, у меня отцу почти каждый месяц в пайке дают, иногда и два раза в месяц. И там много чего ещё есть. И из Астрахани он много всего привозит. Вы когда‑нибудь ели копчёного осетра или чёрную икру ложками? – сказано это было Храбровой так, что остальным должно было стать стыдно, что у них нет таких глав семейства и таких возможностей.
– Наташа, не у всех отцы ходят старшими помощниками на теплоходах. Моему бате в наборах такой колбасы не дают, про икру тихо‑тихо молчу, а у мамули вообще никаких наборов не бывает. Только перед Новым годом. Так что тебе просто повезло с отцом, а другим так не повезло, – я замолчал, и вновь чертыхнулся про себя, глядя на Серегу с Иринкой, которые оба покраснели и отвели взгляд.
У них то отцов вообще нет.
– Но у вас в гостях, Ведмедь, мы часто такую колбасу ели, – Наталья всё никак не могла угомониться.
– Наталиʹ, нашей семье повезло, что у нас есть хорошая знакомая тётя Валя Ломова, которая работает на мясокомбинате. Вот она нас и балует различными деликатесами…
– Да, ладно вы со своей колбасой. Нашли о чём говорить, – Самаев возмущенно фыркнул. – Ты мне лучше, Миха, скажи, ты в этом сезоне прыгать будешь или как?
– Нет, Серега, в этом сезоне я прыгать не буду. И, вернее всего, прыгать вообще не буду больше, – я тяжело вздохнул – выдохнул, изображая сильное огорчение.
Все удивлённо уставились на меня с широко открытыми глазами.
– А почему? – прервал молчание Самаев.
– Ладно, всё равно скоро узнаете. Сухарик уже ребятам с моего двора разболтал и дальше растрезвонит. Когда я болел в этот раз, у меня температура поднялась почти под сорок один градус. Из‑за того, что в округе все телефонные автоматы, даже в Нагорном были сломаны, отец не смог вызвать скорую помощь, и я перенёс клиническую смерть. По словам родителей я не дышал, и у меня не билось сердце больше трёх минут, пока батя делал мне искусственное дыхание на полу. Он смог запустить мне сердце, и я выжил, только вот возникли после этого некоторые проблемы, – я посмотрел на ребят, которые затаив дыхание слушали мой рассказ.
– Одной из проблем стало то, что у меня появился страх высоты. Когда я подхожу к окну в своей квартире на девятом этаже, у меня начинается что‑то похожее на головокружение. Мне кажется, что я как бы проваливаюсь вниз и начинаю хвататься за подоконник, стены, чтобы не упасть…
– Не хрена себе, – прервал меня Самаев. – Вот, это да! А родители знают?
– И родители, и Владислав Казимирович. Он отцу и сказал, что мне нельзя прыгать в таком состоянии. Очень надеется, что это у меня пройдёт, и я смогу вновь прыгать с трамплина. Но пока это не прошло…
– Да, Миха, не повезло тебе, – вновь перебил меня Самаев. – Мой тренер говорил, что, когда перейдем на тридцатку, ты всех перепрыгивать будешь. Ты и на двадцатке дальше всех улетал, только тебе высоты не хватало при этом на нормальное приземление, из‑за чего ты и падал часто…
– А какие другие проблемы? – перебила уже Серёгу Храброва, не скрывая своего любопытства.
Я усмехнулся и, оглядев ребят, попросил:
– Только об этом особо не распространяйтесь. Ещё одна большая проблема заключается в том, что я забыл, что со мной было ближайшие год и больше. Как мне объяснил один врач из‑за кислородного голодания во время клинической смерти отмирает большое количество клеток головного мозга вместе с информацией, которая в них хранится. Это если на простом и доступном языке, как я понял. Я, Серега, представляешь, даже не помнил, что встречался с Гарием Напалковым. И про подписанную им фотографию. Пока родители не рассказали. Не помню, прыгал ли я с тридцатки, или нет. Не помню, как зовут твоего тренера, не помню в каких соревнованиях участвовал в этом и прошлом сезоне.
По мере того, как я перечислял, что я не помню, глаза у ребят расширялись всё больше и больше.
– Я не помню, три четверти учеников в школе. Учителей не помнил почти половину. Сейчас многих не вспомнил, а запомнил по‑новому. Что‑то всплывает в памяти, а что‑то просто воспринимаю вновь и заполняю лагуны пустоты в своей голове. Вот такие дела, – я замолчал.
И в этот момент прозвенел первый звонок, приглашающий в кинозал.
– И как ты с этим живёшь? – с жалостью в голосе спросила Паромова.
– Да, нормально. Что‑то вспоминаю, что‑то вновь запоминаю. Откуда‑то тяга к истории и краеведению появилась. Вместо института Лесгафта, хочу на истфак в Ленинградский университет поступать. Готовить откуда‑то научился…
– Вовка и Лёшка рассказывали про твой «ленивый» гуляш. Говорят очень вкусно и есть можно с любым гарниром, – вновь перебил меня Самаев.
В этот момент прозвенел второй звонок.
– Ладно, ребята, после фильма поговорим, пошлите в зал, – произнёс я и начал собирать тарелки.
Вместе с Серегой отнесли стаканы на поднос для использованной посуды, а бумажные тарелки выбросили в корзину для них. В сопровождении девчонок зашли в зал и разошлись по своим местам. После киножурнала «Хочу всё знать» посмотрели фильм.
Что можно сказать, если смотрел его несколько раз до этого. Финальная сцена с песней «Позвони мне, позвони», по‑моему, самая сильная часть фильма. А остальное так себе. История провинциалки в большом городе оказалась менее интересной, чем в фильме «Москва слезам не верит». И не мюзикл, и не мелодрама. Что‑то среднее и не особо удачное.
На выходе из кинотеатра встретились с Самаевым, Паромовой и вместе поехали домой. Судя по комментариям девчонок, им фильм понравился, мы же с Серегой переглянулись и пожали плечами. Наталья заявила, что если не добьётся больших успехов в спорте, тоже будет поступать в ГИТИС. После этого рассказала, что они со Светкой Рыбкиной на следующий учебный год переходят учиться в сорок девятую школу, а то они постоянно опаздывают на начало тренировок.
В общем, Наталиʹ, завладев вниманием нашей небольшой группы, почти всю дорогу до дома рассказывала о своих планах. И, слава КПСС, мне совсем не хотелось им рассказывать, что я ещё забыл после «клинической смерти», и что я чувствовал во время неё.
Проводив Наталью до подъезда и не чмокнув её в щёку, которую та мне как бы невзначай подставила, пошёл домой.
– Ну, что жених, как в кино сходили? – Этим вопросом меня встретил улыбающийся отец, открыв дверь.
– Более‑менее нормально, – ответил я, вешая свою гэдээровскую куртку на гвоздик самодельной вешалки, которую отец успел соорудить.
В этой трёхкомнатной квартире не было встроенного шкафа, но была ниша, в которую хорошо войдёт довольно большая стенка для прихожей. Вся проблема была в том, где её достать, особенно в размер.
– И почему более‑менее нормально, а не хорошо или отлично? – Этот вопрос уже задала мамуля, выйдя из кухни.
Пришлось рассказать о поведении Натальи и о том, что мне это очень не понравилось, и куда‑либо я больше с ней не пойду.
– Вот видишь, Люси, копия Вали Наташка оказалась. Та тоже только о материальных благах думает. Миша сколько раз извинялся, что из очередного рейса нам ничего не привёз, потому что всю каюту и все свои нычки на корабле забил заказами для Валиных нужных знакомых. А мы так, по остаточному принципу, – отец с каким‑то горьким видом махнул рукой.
– Да, Мишенька, не думала я, что Наталья такая. С кем дружить тебе решать, только не забывай, что мы с Мишей и Валей дружим, и они к нам с Натальей часто в гости приходят, как и мы к ним, – с какой‑то грустью произнесла мамуля.
– Да я всё понимаю, папуля, мамуля. Просто начну ограничивать наше общение с ней. Тем более, на следующий учебный год она со Светкой Рыбкиной в сорок девятую школу переходит. Так что не будет никаких проблем. А семьями как общались, так и будем общаться.