Я вернулся. Дилогия (СИ), стр. 116
– Гера, а твой сын умеет уговаривать. Когда встреча состоится? – прервал мои грустные мысли Панин.
– Седьмого мая в четырнадцать часов. Средняя школа номер двадцать три в Кузнечихе. Я вас встречать буду на крыльце, – скороговоркой отбарабанил я, довольно улыбаясь на ширину приклада.
– Гера, тебе, как парторгу придется меня отпрашивать с работы на после обеда.
– Какие вопросы, Владимирович. Всё сделаем. Мне, честно говоря, уже самому хочется послушать твой рассказ. Я и не знал, что у нас такие потери среди разведчиков были в боях за Пруссию.
– Были, Гера, были. И это только во фронтовой разведке, где настоящие асы служили. Ладно, я пошел. Меня там мои мужики ждут.
С этими словами Панин пожал нам с отцом руки и ушел к своим. Отец направился к своей компании, а я двинулся к Московскому вокзалу. Сейчас в верхнюю часть города можно было попасть только через Карповский мост.
Следующие дни были наполнены подготовкой к празднику. Я договорился с ребятами из ансамбля, что они исполнят у нас на встрече три песни «От героев былых времен», «Песню о звездах», как её пел Расторгуев, и ещё я вспомнил песню «Батальонная разведка», которую в моём времени пела группа «Каскад» и многие другие группы. Точнее, как вспомнил, опять приснился сон.
Во время второй чеченской в 2001 году по делам службы мне надо было съездить из Гудермеса, где стоял наш отряд в Грозный. Дело это было не совсем простым в то время. Ехать одним, пусть и на БТР, но вне колонны было очень рискованно. Можно было не доехать и пропасть по дороге. И хорошо если тебя просто убьют во время боя, попасть в плен к ваххабитам было, как попасть в натуральный ад. Я, например, всегда ездил с «лимонкой» с отогнутыми не до конца усиками на разгрузке напротив сердца, чтобы даже раненым успеть выдернуть кольцо.
В общем, в тот раз я и ещё пара офицеров дождался воинскую колонну, с которой и отправились в Грозный. Как оказалось, это были «коробочки» из 84‑го отдельного разведбата. В Аргуне, где ребята сделали очередную остановку на обед, я тогда услышал классное исполнение песни «Батальонная разведка». Пели её пацаны из разведбата под две гитары. И как пели! За душу брало, честное слово! Для них эта песня была словно гимн разведчиков. Это событие мне и приснилось, причём так ярко, словно я заново всё это прожил.
Вскочил на кровати весь потный, пульс зашкалил за сотню. Чуть успокоившись, сел за стол, включил настольную лампу и записал эту песню. А потом разучили её с Лёхой и Шуриком, остальные две ребята и так знали. Решили песни исполнить трио, под две гитары и баян. Потом к нам присоединился Руслан с барабаном. И получился квартет. Жалко у нас в школе нет электроинструментов, вот бы ребята вдарили.
Ещё одно событие, которое запомнилось, произошло пятого мая. У ансамбля была генеральная репетиция, ребята и девчонки были в морской форме, а на репетицию приехал какой‑то хрен из горкома ВЛКСМ. И увидев длинные прически музыкантов и солистов,дал команду подстричься. Ладно, солисток стричься не заставил.
Вот у ребят горе было. Мои слова, что они будут выглядеть лучше с короткими стрижками, никто из них не воспринял. Пришлось в знак солидарности пожертвовать своими космами, что я сделал с большим удовольствием. Давно уже хотел подстричься коротко, только всё руки или ноги до парикмахерской не доходили. Зато ребята высоко оценили мое самопожертвование, заставляя меня посмеиваться про себя. На мой взгляд, они, действительно, стали выглядеть лучше. Захаров – младший теперь стал копией молодого Дольфа Лундгрена.
И вот седьмое мая. Я весь на нервах стою на крыльце школы. Ребята задерживались, Панина тоже не видно, а времени уже десять минут третьего. И вот они появились все вместе.
– Здравствуйте, Сергей Владимирович, – поздоровался я с гостем, не сводя взгляда с его наград.
А там было на что посмотреть. Два ордена Отечественной войны II степени, две медали «За отвагу», «За боевые заслуги», «За оборону Ленинграда», «За взятие Кенигсберга», «За победу над Германией» и ещё с пяток юбилейных. А самое главное четыре желтых нашивки за тяжелые ранения.
– Здравствуй, Миша, извини за опоздание, с автобусами проблема образовалась.
При этом на лице у Панина появилось такое виноватое выражение, что мне стало как‑то неудобно. Ребята подтвердили, что и они опоздали из‑за непонятного перерыва в движении автобусов. Я про себя с некоторым удивлением отметил, что к нашему квартету присоединился Касьянов Олег.
Все вместе прошли в актовый зал, где познакомил Сергея Владимировича с директором школы и завучами. Ребята с инструментами сели с боку на местах, которые я оставил для них.
Лиза с Паниным поднялись на сцену, на которой стоял стол со стулом. На столе присутствовал графин с водой и пара стаканов. Рядом со столом стоял микрофон, в который можно было говорить сидя. Пусторукова обратилась к залу без микрофона.
– Ребята, сегодня к нам в гости пришёл замечательный человек – Панин Сергей Владимирович, который всю войну провоевал в разведке, не раз ходил в тыл к противнику, добывая необходимые для советского командования сведения. По его наградам и нашивкам за тяжелые ранения становиться понятно, что Сергей Владимирович активно громил фашистскую нечисть, защищая нашу Родину. Громил так же, как и его старший брат – Герой Советского Союза Панин Борис Владимирович, в честь которого названа одна из улиц города Горького. Давайте поприветствуем нашего гостя.
Лиза зааплодировала, за ней захлопали в ладоши все, находящиеся в зале. По окончании аплодисментов Пусторукова спустилась в зал, оставив Панина на сцене одного. Тот сначала сел за стол, постучал по микрофону, потом встал и подошел к краю сцены.
– Я лучше так. Не приучен говорить через микрофон. И вообще не любитель говорить, особенно рассказывать про войну. Но первого мая на демонстрации Миша Рудаков, который пригласил меня на эту встречу, сказал, что оставшиеся в живых фронтовики должны рассказывать вам правду о войне, чтобы эту правду вы смогли донести до своих детей и внуков. И я понял, что был неправ, отказываясь от встреч со школьниками. Вы должны знать правду о войне и не только ту, которую показывают в художественных фильмах. Поэтому я здесь.
Панин потер пальцами свой шрам над левой бровью.
– Когда началась война, мне ещё не исполнилось восемнадцать лет, тем не менее, я уже 23 июня пошёл в военкомат, чтобы уйти добровольцем на фронт. Но мне было отказано. Эх и бесился я тогда. Мой старший брат будет немецких гадов бить, а я в тылу сидеть. Пришлось сидеть, ну как сидеть, на заводе работал по двенадцать часов под лозунгом «Всё для фронта! Всё для Победы!». Призвали меня в ноябре 1942 года, и я попал в 389‑й запасной, учебный, стрелковый полк под командованием майора Гуляшова Павла Павловича, где два месяца проходил обучение. И я, и, думаю, многие мои однополчане потом не раз мысленно говорили спасибо Пал Палычу, за то, что он эти два месяца гонял нас и в хвост, и в гриву, обучая воинской науке. Только благодаря ей, я остался живым в страшной мясорубке под Ржевом. После учебного полка меня распределили в 197‑ю отдельную разведроту 174‑й стрелковой дивизии. Во время первой наступательной операции под Ржевом 31 июля 1942 года нашей роте было поручено захватить или уничтожить немецкий дивизион 150‑миллиметровых гаубиц, а это восемь орудий и больше трехсот человек обслуги. Во время этого боя я был первый раз ранен. Неудачно под автоматную очередь попал. Из меня тринадцать пуль в госпитале вытащили…
По актовому залу буквально пронёсся гул различный возгласов. У меня, по‑моему, тоже что‑то вырвалось и явно нецензурное. Тринадцать пуль человек получил и живым остался. Есть чему удивиться. А Панин, дождавшись, когда зал успокоится,продолжил свой рассказ, который я продолжал стенографировать своими значками.
– Полгода пролежал в госпитале, после которого попал уже в 125‑ю стрелковую дивизию, которая обороняла Пулковские высоты. Попал вновь в разведку, только полковую. За два года исползал передний край и нейтральную полосу вдоль и поперек. Не раз ходил к фашистам в гости. Восемь доставленных «языков» за это время. Во время боев в конце января 1944 года по прорыву блокады Ленинграда на реке Луга был вновь ранен в грудь. Наша рота наступала на стыке двух полков, и меня с поля боя вынесли санитары другого полка. А в моём полку решили, что я погиб и отправили похоронку в Горький. Так, моя мама, Серафима Андреевна, получила известие о смерти и младшего сына. В августе сорок третьего пришла похоронка на Бориса, а в феврале сорок четвертого на меня. Что тогда пережила мама, я даже представить не могу. Извините, – Панин прервался, подошел к столу, налил в стакан воды и залпом ее выпил.