Я вернулся. Дилогия (СИ), стр. 117
Он стоял к нам спиной, но мы все увидели, как он провел рукавом правой руки по глазам. В зале стояла оглушительная тишина. Народ переваривал информацию с похоронкой, глядя на человека, которого по бумагам заживо похоронили. Меня эта информация удивила, но несильно.
Мой прадед Бажов Андрей Николаевич четыре раза погибал по приходящим похоронкам. Он был сапером и отличным плотником. Как правило, его накрывало артиллерийским огнем при возведении переправы через реку, его также подбирали из реки военнослужащие из другой части и отправляли в госпиталь. А там потом выяснялось, что его в очередной раз похоронили.
Погиб же прадед по‑глупому. После длительного марша уже ночью их рота разместилась на ночлег. Ну как разместились, попадали, где стояли. И несколько человек улеглись спать рядом с танком. А танкистов ночью по тревоге подняли. Танк сдал назад и троих бойцов, которые из‑за усталости не проснулись, когда тот завелся, насмерть задавил, среди них и прадеда. Это его однополчанин рассказал, который призывался из соседнего села. Они последние полгода в одной части служили. И случилось это в конце апреля 1945 года, а воевал прадед с лета сорок первого. Всего несколько дней до Победы не дожил.
Панин вернулся от стола к краю сцены и несколько глуховатым голосом продолжил:
– По документам я был похоронен в деревне Луцкая Колония Кингиссепского район, Ленинградской области. Побывал там после войны, нашел на памятнике свою фамилию. Ну, это так, лирическое отступление. После того ранения мне повезло вернуться в свой родной полк и дивизию. Вместе с однополчанами освобождал Гдов, Кингиссеп. В боях под Нарвой в июне 1944 года был вновь ранен осколками в ногу. Во время боя под огнем вражеской артиллерии, заменив раненого комсорга, поднял в атаку личный состав батальона. Меня тогда наградили медалью «За боевые заслуги». За два с половиной года – это была моя первая боевая награда, если не считать медали «За оборону Ленинграда», которой в августе 1943 года наградили весь личный состав дивизии. А дальше после излечения в госпитале я попал в 409‑ю отдельную разведроту 338‑й Неманской стрелковой дивизии, которая вела бои в Восточной Пруссии, и здесь я впервые столкнулся с тем, насколько же тяжело вести разведпоиск на чужой территории. Там врагами были все. Для немцев Восточная Пруссия – это священные земли Тевтонского ордена, такая же история их родины, застывшая в каждом камне, как для нас Москва или Ленинград. Дрались немцы там отчаянно, стояли насмерть, превращая каждый дом, подвал в неприступную крепость. Нашему командованию нужны были сведения об укрепрайонах. В тыл к немцам забрасывались разведгруппы глубинной, фронтовой разведки, которые состояли в основном из сотрудников НКВД, прошедших специальную подготовку. Уже после войны я узнал, что в период с августа 1944 по февраль 1945 года в Восточную Пруссию было заброшено почти двести семьдесят разведгрупп фронтовой разведки, больше двух с половиной тысяч человек. В живых осталось меньше двухсот.
Панин вновь потёр шрам над левой бровью.
– Ребята, вы смотрели фильм «Вызываем огонь на себя»? – задал он вопрос залу.
Ребята ответили утвердительным гулом. А я вспомнил знаменитую фразу из этого фильма: «Эх, Морозова‑а‑а!».
– Фильм рассказывает о Герое Советского Союза Морозовой Анне, организовавшей интернациональную группу подпольщиков в родном селе, которые, как могли, вредили фашистам, проводя диверсионную работу. Они заминировали и взорвали двадцать немецких самолётов, шесть железнодорожных эшелонов, два склада с боеприпасами, передали много важной разведывательной информации в Центр. За это, когда наши войска освободили летом 1943 года Брянскую область, Морозову наградили медалью «За отвагу». Когда в 1965 году вышел этот фильм, ветераны Великой Отечественной войны и общественные организации обратились к руководству СССР с предложением присвоить Анне Морозовой звание Героя Советского Союза за её заслуги, мужество и героизм, проявленный в борьбе с фашистами. В том же году это звание было ей присвоено. Но мало кто знает, что Морозова после освобождения её родного села, вступила в ряды Советской Армии, закончила разведшколу и летом 1944 года была заброшена в составе разведгруппы «Джек» в Восточную Пруссию с позывным «Лебедь». Если, ребята, вы посмотрите на географическую карту, то вся Восточная Пруссия покрыта синими прожилками. На практике это чавкающая глина, неожиданно переходящая в топь, ручейки по колено через каждые сто метров, которые не перепрыгнуть, и приходится их переходить вброд. А ещё озера со стоячей темной водой и извилистые речушки. Сырость, хмарь, отсутствие возможности развести костер и обсушиться. В Восточной Пруссии были не леса, а парки, которые просматриваются чуть ли не насквозь, – Панин передернул плечами, словно почувствовал то, что чувствовал во время своих выходов в разведрейды в эту сырость и хмарь.
– Как я уже говорил, там все враги. Увидел тебя местный житель, тут же сообщил властям. И на тебя начинается настоящая охота с собаками и опытными егерями. Я в дальние разведрейды не ходил, наша рота работала в районе Кенигсберга, где была сосредоточена немецкая группировка «Земланд»: одиннадцать дивизий, одна бригада и несколько полков плюс подразделения фольксштурма и полиции. В разведпоисках приходилось ползать чуть ли не по головам немцев, по самые каски закопавшихся в землю. Куда ни сунься – позиция части, дот или блиндаж, окопы. В их поселки, деревни и хутора не сунешься, там жители сразу сообщат куда надо. И это мы туда и обратно ходили через линию фронта на несколько дней, максимум на неделю или две. А группы фронтовой разведки работали в таких условиях месяцами в глубоком тылу фашистов. Группа «Джек» смогла продержаться в немецком тылу пять месяцев с июля по декабрь 1944 года. После очередного боестолкновения, когда остатки группы в начале декабря пошли на прорыв во время облавы, в живых из всей группы осталась только Морозова. Она ушла из Пруссии в Польшу, где наткнулась на польских партизан. 31 декабря 1944 года в составе отряда польских партизан Анна приняла свой последний бой с немецкими егерями и эсэсовцами. Будучи раненой, она отстреливалась до последнего, а потом подорвала себя гранатой вместе с фашистами, которые хотели взять её в плен. Вот так воевали советские разведчики.
Панин замолчал и обвёл взглядом зал, который притих и ловил каждое слово рассказчика.
– Нам, дивизионной разведке тоже доставалось. Как правило, редкий выход в тыл врага обходился без потерь, которые чаще всего были при возвращении назад. Из одного разведпоиска из десяти человек, вернулся я один. Остальные погибли, прикрывая мой отход с ценным «языком» и документами, которые были у него. Мы тогда захватили штабную машину, в которой был полковник сапер с картами минирования подступов к Кенигсбергу. Полковник, правда, погиб при подрыве машины. Совсем малюсенький осколок попал ему прямо в висок. Мы даже сначала не поняли, отчего он умер. Живым взяли его адъютанта. Вот с ним и портфелем с документами я один и вышел к своим. А остальная группа осталась там. Я самый молодой из всех был, вот командир меня и назначил в сопровождающего «языка». Назначил кого‑нибудь другого, я бы сейчас перед вами не стоял. В честь старшего лейтенанта Грачева, нашего командира, который с группой остался прикрывать мой отход, я назвал своего сына Петром.
Я стенографировал рассказ Панина, не переставая удивляться про себя, сколько же пришлось ему пережить на войне. Если так подумать, то его старший брат воевал в куда лучших условиях.
– И последний раз меня ранили при штурме Кенигсберга 6 апреля 1945 года. Наша рота неожиданным наскоком должна была захватить один из фортов, в нём и получил пулю в спину, когда в подземных ходах форта фрицев зачищали. Рота дальше пошла, а меня с другими ранеными и убитыми оставили в форте. И нас всех в медсанбат другого полка, который шёл за нами, вынесли их санитары. А форт этот наша авиация разбомбила в руины, думая, что он ещё у немцев. Не успели летунам довести, что форт уже наш. Вот на меня и остальных раненых, оставленных в форте, командование полка и отправило похоронки. Так меня во второй раз похоронили. Из госпиталя я уже вернулся домой, демобилизовали меня по состоянию здоровья. Дырок во мне много фашисты наделали. Последняя пуля рядом с сердцем прошла. Вот так для меня война и закончилась. А если бы не ранили тогда, то пришлось бы и с японцами повоевать. Моя 338‑я Неманская дивизия во время войны с Японией укрепрайон прорвала на горном хребте Большого Хингана, Мукден и Порт‑Артур освобождала. И там много хороших ребят погибло. Что же касается старшего брата Бориса, то он мечтал стать летчиком – истребителем, а стал бомбардировщиком, но духа истребителя не утратил. Как рассказывали его однополчане, он первым выполнил на Пе‑2 фигуру высшего пилотажа «бочку» с полной бомбовой нагрузкой. Его бомбардировщик умудрился сбить три «Мессершмитта», причём из носовых пулеметов и ещё два подбить. Из пятидесяти семи боевых вылетов, что совершил Борис со своим экипажем, двадцать пять были вылетами на воздушную разведку для фотографирования вражеских позиций. Среди летчиков такие полеты считались самыми опасными и часто в один конец, так как осуществлялись в одиночку без какого‑либо прикрытия. Во время последнего вылета на разведку, самолет моего брата был сбит, весь экипаж погиб. Так что, можно сказать, что мы оба были разведчиками, только Борис в небе, а я на земле. Вот и всё, что я хотел вам рассказать. Спасибо за внимание.