Я вернулся. Дилогия (СИ), стр. 115

Легализовав свои капиталы, как и планировал, в первую очередь купил пишущую машинку, ленты к ней, бумагу, копировальную бумагу. Остальные деньги по решению родителей остались в моём распоряжении, что на них купить буду решать по мере возникновения финансовых проблем.

Из больших новостей за эти дни можно отметить, что ещё три песни для ансамбля «Браво» написал: «Седая ночь», «Розовый вечер» и «На белом покрывале января». Все песни мне приснились, и было бы большим грехом их не записать. Такая вот у меня способность появилась. И как её объяснить я не знаю.

Также не знаю, соответствуют ли полученные таким способом тексты песен тем музыкальным произведениям из моего прошлого‑будущего. Припевы похожи, а вот про остальное не скажу. Я же эти песни в той жизни полностью не знал, только припевы.

Написал и написал, только эти засранцы взяли и кассету записали с моими семью попсовыми песнями, и она очень быстро, буквально за пару недель разлетелась по городу. Даже у нас в Кузнечихе несколько раз слышал мои песни из окон. Да чего слышал, Сашка Егоров, поймал во дворе и предложил переписать у него группу «Браво». По его словам классные песни, классной группы. Сказал ему, как только, так сразу. Интересно чего ребята из дома скажут, когда узнают, что это мои песни, а поёт их ансамбль их нашего Дворца пионеров. В школе об этом многие знали, во всяком случае, мой класс точно. Катя Вилкова даже попросила кассету с песнями подписать, на память. Первый мой автограф в этой жизни. Потом и другие девчонки просили и даже ребята.

А сегодня у нас 1 мая, и я вместе с отцом иду на демонстрацию. Отпросился у Лизы и не пошёл с классом, объяснив, что иду знакомиться с братом Героя Советского Союза Бориса Панина. Хочу его пригласить к нам в школу на встречу с учащимися. Сказал, что у Сергея Панина – младшего брата героя и своих боевых наград хватает, он тоже воевал.

Лиза, узнав о причине, сразу же меня отпустила, согласовав с директором школы, что встречу можно будет провести седьмого мая в четырнадцать ноль‑ноль. Правда, директриса отругала, что я затянул с приглашением. Теперь осталось меньше недели, чтобы организовать это мероприятие. Надо какой‑то концерт представить. В общем, был похвален, отруган и отпущен.

И вот я иду в колонне завода «РИАП» и чувствую, как меня захватывает то радостное состояние, которое излучает из себя, наверное, каждый из демонстрантов. Во всяком случае, ни одной кислой или недовольной рожи я не увидел. А то после развала СССР писали, что на демонстрацию чуть ли не силком загоняли. Я такого точно не помню. Ходил всегда с удовольствием, как и в этот раз.

То здесь, то там под баян, гармонь или аккордеон начинали петь песни. Отец пояснил, что это цеха между собой соревнуются. Соревновались не только в песнях. Небольшими группами мужики, а иногда и женщины отделялись от колонны, заходя в проулки. Оттуда они догоняли своих уже с раскрасневшимися лицами и более активно вступали в певческий марафон.

А я вспомнил свою последнюю в Горьком первомайскую демонстрацию, когда учился в десятом классе в 1986 году. Запомнилась она мне Андрюхой Марановым из 10 «Б» класса. Представьте себе парня в джинсовом костюме и джинсовой куртке, в зеркальных очках – капельках, с уже нормальными усами на лице и взрослой синевой щетины на щеках. На вид лет двадцать пять не меньше. И у этого балбеса в кармане куртки рогатка с авиационкой и с пульками из проволоки. Периодически Маран из рогатки стрелял по воздушным шарам, которые несли девчонки. Из них никто так и не понял, что стрелял Андрюха. В голову не кому не могло прийти подумать на него, глядя на солидного, молодого мужчину. А мы ржали, как идиоты.

На площади Ленина рядом с памятником Ильичу прошли мимо трибуны с партийным руководством города и области. Заметил там Захарова. За трибунами народ начал потихоньку рассасываться, до Московского вокзала доходили те, кто нёс транспаранты, флаги, где их складывали в заводские машины или автобусы, а остальные начинали отмечать Первомай, собираясь небольшими кучками на соседних улицах, в двориках.

Прежде чем уединиться своей компанией, батя всё‑таки выполнил мою просьбу, познакомив с Сергеем Владимировичем Паниным.

– Сергей Владимирович! Владимирович! Тебя можно на пару минут, – обратился он к мужчине лет шестидесяти, с большим шрамом над левой бровью.

– Чего тебе, Гера?

– Да вот, Владимирович, сынок мой Мишка с тобой познакомиться хочет и с просьбой обратиться, – батя вытолкнул меня перед собой.

– Ну, здравствуй, Михаил. Сергей Владимирович, приятно познакомится. – Панин с доброжелательной улыбкой на лице пожал мне руку. – О чём хотел попросить?

– Сергей Владимирович, от имени пионерской и комсомольской организации нашей школы приглашаем вас седьмого мая в четырнадцать часов на встречу с учащимися, посвященную Дню Победы, – выпалил я залпом.

Панин сморщился, словно лимон откусил.

– Миша, не люблю я это дело, и не хожу на все эти встречи. Тяжело те дни вспоминать, слишком много друзей и товарищей погибло. А ещё больше не люблю, когда про брата начинают расспрашивать, каким он был, как готовился к подвигу.

Мне показалось, что Сергей Владимирович хотел сплюнуть на землю, но удержался и продолжил.

– Нормальным он старшим братом был, когда надо было, подзатыльник давал, когда надо, защищал. Извини, Миша, но я не приду.

– Сергей Владимирович, но как же мы узнаем правду о войне? Вы не хотите нам пацанам и девчатам рассказывать. Из деда про войну тоже ничего не вытащишь, пока он не перепьет. В фильмах и книгах всё не покажут и не расскажут. Вот вы где воевали?

– Ох, Миша, в разведке я воевал. Всю войну в разведке. Начал под Ржевом, потом на Ленинградском фронте, закончил в Пруссии. Меня тогда сильно ранило при взятии Кенигсберга. Там для меня война и закончилась, – Панин машинально потер пальцами левой руки шрам над глазом.

– А в какой разведке? Батальонной, полковой, дивизионной или фронтовой? – я продолжил засыпать ветерана вопросами.

И мне действительно было интересно.

– А вы с разведгруппами «Джек», «Максим», «Вол», «Мороз», «Клён» не пересекались в Пруссии?

– А ты откуда о них слышал? Эти ребята – «волкодавы» из НКВД. Они на фронтовую разведку работали. Я в Восточную Пруссию позже попал, в январе сорок пятого, когда они практически все уже погибли. И честно, я не понимаю, как они по полгода во вражеском тылу разведку вели. Чтобы тебе понятнее, Миша, было, в Пруссии для тебя все её жители являлись врагами, которые если увидели разведгруппу, сразу сообщали властям, а те начинали облаву. Это уже были не наши земли, где можно постучаться и попросить ночлега в любом доме – там кругом были враги. Я уже после войны узнал от однополчанина, он до генерала дослужился, что с августа 1944 по февраль 1945 года в Восточную Пруссию почти двести семьдесят разведгрупп фронтовой разведки забросили, почти две с половиной тысячи человек. В живых осталось меньше двухсот. Вот такие вот дела, Миша, были, – Панин тяжело вздохнул и вновь потёр висок.

– Сергей Владимирович, вот об этом нам и надо рассказывать. Помните, как в песне поется: «И мальчишкам нельзя ни солгать, ни обмануть. Ни с пути свернуть». Мы должны знать правду, мы должны помнить о войне. На Западе уже заявляют, что это союзники выиграли Вторую Мировую войну. Если бы они не высадились в Нормандии, не открыли второй фронт, то никакой бы победы над фашизмом не было. Если вы, фронтовики, не будете рассказывать молодому поколению правду о войне, то возможно мои внуки уже поверять в тот бред, который несут на Западе.

Не знаю с чего, но я завелся. Хотя, почему не знаю. Я точно знал, о чём говорил. У меня на глазах переписывали историю. И не только на Западе. Наши представители власти в Министерствах просвещения и образования небрежным росчерком пера вычеркивали из учебников эпохальные, исторические события, связанные с СССР, враги становились жертвами коммунистического режима. Великая Октябрьская Социалистическая революция стала октябрьским переворотом, Солженицын совестью нации. Перебежчик и предатель Резун стал великим писателем Суворовым.