Я вернулся. Дилогия (СИ), стр. 106

А вот о Щелокове все «старики» вспоминали с теплотой и какой‑то тоской, отмечая, что это был настоящий милиционер. При нем МВД было и повыше КГБ. Позже я узнал, что при Николе Анисимовиче в МВД была даже служба внешней и внутренней разведки. Андропов после смерти Брежнева отыгрался и на Щелокове, и на его заместителе Чурбанове – муже Галины Брежневой.

Это я по поводу того, что буду дальше смотреть, как будут развиваться основные политические события в СССР, о которых помню. Жалко, что помню слишком мало. Если бы знал, что придется свою жизнь жить по‑новому, вернувшись назад в Союз, я бы подготовился, как надо. Тогда бы я мог точно сказать, в каком мире я нахожусь и чего мне ждать.

А так вхожу вот в ворота башни и не знаю, что я сейчас увижу, потому что не помню, чтобы я в детстве бывал в Кремле. Вот конец 90‑х помню, когда из Арзамаса приезжал по делам службы в лицензионный отдел Правительства Нижегородской области.

Тогда долго гулял по территории Кремля, внимательно рассмотрел и всю военную технику, выставленную между Дмитриевской и Кладовой башнями. А там стояли танк Т‑34, бронеавтомобиль БА‑64, самоходка САУ‑76, БМ‑13 «Катюша», пушки, минометы, истребитель ЛА‑7 и рубка подводной лодки «С‑13». Той самой, на которой Маринеско потопил фашистскую плавказарму «Вильгельм Густлофф» с десятью тысячью человек на борту. А лодку построили на Горьковском заводе «Красный Октябрь».

Прошли ворота, я было сунулся, посмотреть мемориал военной техники, который оказался на месте, но отец перехватил меня, сказав, что посмотрим на обратном пути. Опаздывать нельзя. Потом поплутали по зданию, пока нашли нужный кабинет. Но пришли вовремя. Постучав, первым зашел отец, я с мамой за ним.

В кабинете присутствовало двое мужчин. Один, представился хозяином кабинетом и старшим юрисконсультом юридического отдела Обкома КПСС Правдиным Андреем Николаевичем, второй Сергеем Николаевичем, фамилии его я не разобрал, но понял, что он и есть представитель Всесоюзного агентства по авторским правам. И не знаю почему, но он мне сразу не понравился. Бывает так, что с первого взгляда человек не нравится, хотя и выглядит прекрасно и общается культурно. Но не лежит к нему душа и всё.

Андрей Николаевич попросил отца представить документы: паспорта родителей, их и мое свидетельство о рождении. После чего быстро начал вбивать данные из них в уже вставленные в печатную машинку листы бумаги с уже набранным текстом.

Сергей Николаевич в это время внимательно просматривал листы с партитурой и текстом песен. Положив на стол последний лист, он произнёс, обращаясь к моим родителям, абсолютно игнорируя меня:

– И вы хотите сказать, что эти песни и музыку к ним написал ваш сын?

– Да, а что вас удивляет? – ответил отец несколько резковато.

Я почему‑то подумал, что этот представитель ВААП и бате не понравился.

– Про музыку не могу сказать, не специалист, но тексты песен по своему смыслу соответствуют жизненному восприятию взрослого человека, а не подростка, поэтому у меня и возник данный вопрос, – каким‑то наставительным тоном произнёс Сергей Николаевич.

Отец несколько смутился, мама молчит, тогда в разговор влез я.

– Если прослушать Анданте До мажор и Аллегро До мажор для клавира, тоже не поверишь, что эту музыку написал пятилетний Моцарт, – произнёс я, причём откуда у меня в голове всплыли названия первых произведений Моцарта я объяснить сам себе не смог.

– Вы сравниваете себя с Моцартом, молодой человек? – с ироничной усмешкой спросил меня этот лощёный представитель ВААП.

– Отнюдь. Моцарт – это гений, который рождается не каждый век. А то, что я написал восемь песен за полтора месяца после перенесенной клинической смерти то, видимо, что‑то с моими мозгами произошло. Две песни из этих восьми мне приснились «Белые розы» и «Три лилии». А остальные как‑то сами в голове складывались вместе с музыкой. Сейчас ещё пара песен вертится в уме…

– Постой! Ты хочешь сказать, что эти песни написал за полтора месяца, после того, как перенос клиническую смерть? – уточнил у меня очень удивленный Сергей Николаевич, растеряв свою чопорность.

– Так и было. После клинической смерти Михаил очень сильно изменился. Повзрослел, песни начал писать, роман пишет о подвиге наших танкистов при обороне Ленинграда. Привычки многие изменились, откуда‑то готовить очень хорошо научился. Можно сказать, стал другим человеком. Если это сначала пугало, то теперь мы с мужем очень довольны этими изменениями у сына, – лекторским тоном произнесла мамуля, глядя на Сергея Николаевича, как на ученика, который не выучил урок.

Правдин, перестав печатать, внимательно слушавший наш разговор, не выдержал и спросил:

– Михаил, а какие песни ещё, как сказал, у тебя в голове крутятся?

– Для дедушки песню хочу написать. Он во время войны был танкистом и во время Курской битвы ногу потерял. Его танк тогда в пятый раз подбили. До этого он четыре раза горел. Из первого экипажа только он и механик‑водитель к Курской битве живы остались. А после Прохоровки один дед, – я замолчал, сглотнув ком в горле.

Вспомнил, как плакал, не скрывая слез, когда гроб с дедом опускали в могилу. Я для него был «внук номер один». Трудно перечислить всё то, чему он меня не научил, когда я был маленьким. А главное, именно благодаря его воспитанию, я выбрал стезю военного, а потом милиционера. Сейчас он живой, и мне, действительно, захотелось сделать этим летом ему подарок в виде песни.

– А что за песня? – задал второй вопрос Андрей Николаевич.

– Рабочее название «Т‑34». Она пока ещё полностью не сложилась…

– А спеть можешь то, что готово? – перебил меня вопросом заинтересовавшийся Сергей Николаевич.

– Давайте, попробую. Только за вокал сразу приношу извинения, – после этого замолчал, вспоминания песню. Сосредоточился и начал:

А поле боя держится на танках,

Взревут моторы, и сверкнет броня.

По грязи, по оврагам полустанков,

Прорвут любую линию огня.

Я начал отбивать ритм пальцами по столешнице.

На‑на‑най, на‑на‑най, на‑на‑на‑на‑на‑на‑най,

На‑на‑най, на‑на‑най, на‑на‑на‑на‑на‑на‑най.

Добавил, так сказать басов в голос и продолжил:

И дрогнет враг от танковой атаки,

Рубеж непроходимый будет наш.

По сотне грамм из запыленной фляги

За танк родной поднимет экипаж.

И за Урал седой, творца победы

Танкисты не забудут помянуть.

Пускай без нас скучают лазареты,

Приказ получен, завтра снова в путь.

– Как‑то так. Хотел про Горький слова вставить. Дед здесь свой танк получал, но потом воевал на челябинских. Их он хвалил, а наши горьковские ругал, хотя он четыре месяца в конструкторском бюро завода «Красное Сормово» прослужил, когда на заводе танковую линию создавали. Не знаю, но слова «за Урал седой, творца победы» как‑то удачно в куплет легли.

– А ты это откуда знаешь? – спросил отец, удивленно смотря на меня.

– Дед рассказывал. А ты чего не знаешь?

– Про то, что танк отец получал в Горьком, знаю. Он на нём к Лёле приезжал. Про то, что горел четыре раза в подбитых танках и про механика‑водителя тоже знаю. А вот про работу в КБ на «Красном Сормове» первый раз слышу.

– Потом, папуль, расскажу, – перебил я отца. – Вот, пока то, что сочинил. Ещё сложилась часть следующего куплета.

Я вновь запел:

А танк, он не за звезды на мундире,

Под Прохоровкой ранен был в бою.

Спасибо тебе, Т‑34,

За боевую молодость мою.

– Сильно, Михаил, – тихо произнёс Сергей Николаевич, когда я закончил петь, при этом его глаза подозрительно заблестели. – У меня отец погиб под Прохоровкой. Он тоже был танкистом. Давайте, оформлять документы.

Минут через двадцать я с родителями вышли из кабинета и с облегчением выдохнули все вместе. По словам Сергея Николаевича за двадцать пять лет его работы в ВААП он впервые столкнулся с несовершеннолетним автором песен и музыки к ним, поэтому и потребовалась юридическая помощь. Если кратко, то до шестнадцати лет мои авторские права будут оформлять родители, как и распоряжаться счетом, куда будут перечислять деньги, если мои песни начнут исполнять на радио, телевидении или концертах.