Я вернулся. Дилогия (СИ), стр. 107

Вечером, родители вернулись на работу, мы отметили это дело праздничным ужином, который я приготовил, и небольшим концертом. Я под гитару исполнил для бати и мамули те песни, которые они ещё не слышали. Полностью спел и «Т‑34». Отец на это в шутку сказал, что дед одним ведром меда не отделается в этом году. Дедушка каждый год выделял со своей пасеки на меня ведро меда, которое родители распродавали между знакомыми, а на вырученные деньги покупали мне школьную форму.

Первое школьное утро после весенних каникул 31 марта началось для меня с триумфального шествия по школе. Я не знаю, каким образом за время каникул среди учащихся нашей школы успела распространиться информация о том, что я написал классные песни, которые исполняет вокально‑инструментальный ансамбль Дворца пионеров, но даже учащиеся начальной школы тыкали в меня пальцем. А за спиной я слышал «Катя‑Катерина», «Три лилии», «Белые розы», «песни отпад», «класс», и более экспрессивные характеристики моих песен.

Допрос, которые мне устроили одноклассники до начала первого урока, собрал в коридоре толпу народа. Всем было интересно, как я умудрился написать такие песни. Вот она известность, о которой я не просил. Надо же было такому случиться, что совпала экскурсия моего класса и прослушивание новых песен, которое одноклассники почти в полном составе услышали.

Они из Дворца пионеров уехали без меня, так как я остался на дальнейшую репетицию. Потом в течение всех каникул я каждый день считай, с утра до вечера пропадал во дворце, и со своими одноклассниками не общался, даже с Козаком и Вороном. Ребят из дома и соседних тоже практически никого не видел.

Просто мне было интересно быть во дворце и общаться с ребятами из ансамбля и девчонками. Они в основной своей массе были постарше на два‑три года моих одноклассников, и с ними у меня был общий интерес. Вот и пропадал во Дворце пионеров, а дома писал роман про Колобанова, и по несколько песен в тетрадь записывал.

После окончания уроков еле отбился от одноклассников, которые хотели знать всё, как в киножурнале «Хочу, всё знать», пришел домой решил, что пришло время съездить на приемный пункт. Узнать, как дела у Кошелева с Сомодовым и вернуть им их ценности. Сначала думал, съездить пустым, но подумал, что это будет подозрительным, если вдруг опера продолжают разрабатывать сотрудников магазина.

Для отвода глаз собрал пачку макулатуры. Два килограмма оставалось от Самаева, добавил немного из оставшихся после переезда газет. Взвесил безменом, получилось четыре килограмма. Сойдет. Потом поднялся на крышу к пусковой, достал из‑за ящика с песком свертки, сложил их в сумку. Через полчаса я уже подходил к приемному пункту. Чего‑то подозрительного не увидел. А когда передо мной предстала знакомая картина работающего Сомодова и очередь любителей «макулатурных» книг, то в душе успокоился. Но вперед не пошёл, а встал в очередь. Как говориться, береженого Бог бережет, а не береженого конвой стережет.

Подошла моя очередь, Сомодов с улыбкой принял у меня макулатуру и, дав шутливого подзатыльника, отправил в подвал. Спускаясь, я совсем расслабился. Значит, у мужиков всё хорошо. Обошлось в этот раз. В подвале я, поздоровавшись, передал свертки Кошелеву, который трамбовал небольшую стопку макулатуры, укладывая её в общую кучу. Вместе с ним зашли в их подсобку.

– Миха, расскажи, откуда ты знаешь капитана Теплова? – задал мне вопрос Николаевич, вставив розетку электрического чайника в розетку.

Пришлось ему рассказать о том, как попал под облаву у монастыря, и о своём знакомстве с капитаном Тепловым, стажером Левским и товарищем майором, фамилии которого я так и не узнал.

Закончив рассказ, спросил:

– А у вас как всё прошло, Андрей Николаевич?

– У нас тьфу‑тьфу, всё нормально. Небольшие излишки во время снятия остатков выявили, но всего на два рубля с копейками. Это по деньгам и талонам. А вот у Ларисы – это наша директриса дела не очень. Её опера взяли на продаже двадцати одного абонемента по три рубля за штуку. Статья светит. Менты назначили ревизию за три последних года, чтобы выявить, откуда взялись излишки. Лара – женщина кремень, ушла пока в отказ. А дальше Профессор поможет. Есть у него и милиции связи на высоком уровне. Так что или на поруки Лару возьмут, или штрафом в триста рублей отделается.

– Андрей Николаевич, а кто такой Профессор? Я от Теплова слышал два прозвища Профессор и Рыба. Понял, что они с толкучкой у монастыря связаны, но это мои предположения, – я вопросительно посмотрел на Кошелева.

Мне действительно было интересно узнать об этих криминальных товарищах. В своей прошлой жизни я о них ничего не слышал. На толкучке у монастыря никогда не был.

– Профессор, Миха, это человек, через которого можно достать любую книгу. Толкучка у монастыря тоже под ним ходит, но это мелочёвка, основной доход он имеет с раритетных, антикварных книг. Я боюсь, даже представить, какие там деньги крутятся. Слышал, что кто‑то купил у Профессора книгу «Избранное» Пастернака по цене «Москвича». Сборник был издан в 1948 году, но тираж уничтожили. Сохранилось лишь несколько экземпляров, которые теперь по частным коллекциям распределены. Вопрос, откуда у Профессора появился этот экземпляр? – теперь уже бывший кардиохирург вопросительно посмотрел на меня.

– Не знаю, – честно ответил я.

– У Профессора есть его правая рука Рыба, у которого брат авторитетный вор, и сам Рыба сидел. Теперь понятно, как у Профессора появилась раритетная и коллекционная книга?

– Они чего квартиры коллекционеров обносят? – спросил я, а в голове мелькнули кадры из фильма «Двойной капкан», где Фотограф не только обносит, но и убивает.

По спине вдоль позвоночника вновь мурашки пробежали, когда подумал о своей добыче в виде книг, которые мне отдал вор‑рецидивист.

– Не исключаю этого, Миха. В общем, Михаил, мы с Сергеичем посовещались и решили. Парень ты хороший. Не надо тебе в эту спекуляцию с абонементами лезть. Можешь себе всю жизнь поломать. Ты хотел на гитару и фотоаппарат накопить. Не знаю, сколько скопил, вот это от нас за помощь, – с этими словами Кошелев достал из внутреннего кармана несколько двадцатипятирублевых купюр и положил их на стол.

Я ошарашенно посмотрел на Николаевича.

– Здесь триста рублей. Я их уже давно приготовил. Спасибо, что так выручил всех нас. Иначе мы бы все влетели по крупному, особенно Лара. Это тебе не двадцать абонементов на шестьдесят рублей.

– Андрей Николаевич, не надо мне этих денег. Я же не за них вам помогал, – перебил я Кошелева.

– Так, Михаил, деньги берешь, без каких‑либо возражений. Это первое. Второе, ни в каких больше авантюрах по продаже абонементов с талонами ты больше не участвуешь. Поверь, никакие деньги не стоят сломанной судьбы. И третье, – Николаевич сделал паузу, после чего с улыбкой продолжил:

– От Гериного виски ни я, ни Сергеич отказываться не собираемся. Так что всегда будем рады тебя видеть. По рукам⁈ – Кошелев протянул мне свою руку.

– По рукам, Андрей Николаевич, – я с удовольствием пожал его руку, подумав про себя, что остановиться вовремя на скользкой дорожке будет правильным решением.

Всех денег не заработаешь, а при хреновом раскладе все дальнейшие, жизненные планы можно спустить в унитаз.

Глава 14. Письмо

Сегодня в почтовом ящике, возвращаясь из школы, я наконец‑то обнаружил письмо – ответ из Войсковицкой средней школы. Как же в это время всё неспешно происходит. Я отправил письмо 3 марта, а ответ получил 1 апреля. Почти месяц, без двух дней. С ума сойти можно.

Придя в квартиру, снял и повесил в свой, новый шкаф школьную форму. Мамино приданое – неразбираемый шкаф, моя кровать, старые кресла и кухня уехали к каким‑то знакомым отца по работе за минимальную плату. Я не вникал за сколько, но мама высказала бате, что тот продал всё очень дешево. Зато у меня в комнате появился новенький двухстворчатый шкаф и диван родителей. Чуть тогда с деньгами не спалился, еле успел конверт убрать, когда покупатели приехали забирать вещи. Хорошо, что дома был, а то бы конверт с деньгами уехал к новым хозяевам шкафа. Вот у них праздник был бы, когда нашли конверт со ста восьмьюдесятью пятью рублями.