Город падших ангелов (СИ), стр. 46

— Давай пока посидим тихо. Дело передано в окружную прокуратуру — они разберутся. Если ты так хочешь копать сам — давай дождемся хотя бы окончания внутреннего расследования. А потом я поговорю с лейтенантом — возможно, он санкционирует дальнейший сбор доказательств, выделит еще ресурсы…

Ага, выделит. Хрен на воротник он нам выделит, а не ресурсы. Но вслух сказал другое:

— Хорошо. Давай пока не будем лезть в это дело.

Да. Нику в действительности не нужно лезть туда. И никому, кроме меня, не нужно. Я не повторю собственной идиотской ошибки из прошлой жизни и не подвергну своих близких опасности.

Ник посмотрел мне в глаза. Долго, внимательно, даже от дороги отвлекся, хоть мы уже и свернули на гравийку возле трейлерного парка. По его лицу было видно — он понял, что я соврал. И понял, что я это понял. Но ничего не сказал. И я был ему благодарен за то, что он уважал мое решение и мой выбор.

Мы подъехали к трейлеру, попрощались. Когда я открыл дверь и вылез наружу, он вдруг окликнул меня:

— Майк.

Я оглянулся, еще не успев захлопнуть за собой дверь.

— Будь осторожен, — сказал Ник с очень серьезным лицом.

Я лишь кивнул и закрыл за собой дверь. Обязательно, дружище. Других вариантов у меня, в общем-то, и нет.

Глава 23

Ночью я много думал о том, с чего начать мое, по сути, новое расследование против Гольдберга. Я вообще много об этом думал в последние дни. И в итоге мне пришла мысль — а может ли быть так, что Крауза запугали?

Просто как бы я ни прикидывал, ни сопоставлял возможные цифры — его поведение никак не укладывалось у меня в голове. Даже если адвокаты сделают все возможное и невозможное, если купят всех, кого только можно купить — меньше пятнадцати ему вряд ли дадут. А скорее все двадцать пять — преступление произошло на глазах у двух детективов, и этого из дела уже никак не выкинуть.

И даже показания Роуз не понадобятся — хватит и нас с Ником. Да, с ней ему бы дали чуть больше, но не кардинально. Судя по тому, что изначально Крауз относительно легко согласился на сотрудничество — сидеть вместо Гольдберга ему вообще не улыбалось. Значит, о какой-то невероятной лояльности говорить не приходилось.

А деньги… Ну серьезно, о какой сумме должна идти речь, чтобы заставить человека отправиться в тюрьму до старости? Краузу тридцать шесть лет. Это значит, что даже при самом лучшем раскладе он выйдет на свободу только когда ему стукнет пятьдесят один. А то и все шестьдесят. И куда потом эти деньги девать? В гроб? Жены у него нет, детей тоже, если верить информации из полицейской базы. Даже если ему двадцать миллионов пообещали… Ну не мог я представить, что взрослый мужик обменяет остаток молодости на деньги.

А значит, мне нужно было с ним поговорить. Но с этим как раз была огромная проблема — вместе с исключением из дела признательных показаний, адвокаты Гольдберга добились также судебного запрета на мое приближение к Краузу. И теперь я не мог подходить к нему ближе, чем на сотню ярдов. А последствия нарушения судебного запрета могли быть очень серьезными — вплоть до увольнения из полиции и тюремного срока, пусть и не особо большого. Особенно если за дело возьмутся адвокаты Гольдберга.

Однако не попробовать было глупо — что-то подсказывало мне, что не мог Крауз так легко стать агнцем на заклании во имя своего босса. Его или обманывают, обещая подмазать кого нужно и вытащить из тюрьмы, или банально запугивают. И в обоих случаях был очень большой шанс, что я смогу убедить его снова дать показания. В конце концов, пообещаю протолкнуть его в программу защиты свидетелей. В его ситуации это более чем возможно — его показания станут ключевыми по делу.

Ну и в конце концов — это был самый простой и надежный способ засадить Гольдберга. Учитывая то, что все остальные варианты, судя по всему, грозили мне пулей в башку, шесть месяцев тюрьмы за нарушение судебного запрета уже не казались чем-то страшным.

Сначала возникла мысль позвонить ему по телефону. Но ее я отбросил сразу — был шанс, что адвокаты Гольдберга только этого и ждут, и все разговоры в доме Крауза банально пишутся. А звонок тоже считается нарушением судебного запрета, и с записью разговора я уже никак не отбрехаюсь в суде. А если я приеду тайно, и меня увидит только сам Крауз — его показания будут против моих, а это уже кое-что. Особенно учитывая, что сейчас судьи в США лояльны к полицейским.

Где сейчас Дэниел Крауз я прекрасно знал — судья выпустил его из камеры не просто так, а под домашний арест. Все данные охранника, в том числе и адрес, у меня есть — я ведь делал на него запрос, и самое важное выписал в блокнот. Значит, оставалось выбрать только время визита.

Но тут тоже все довольно просто — раннее утро. В это время у него дома с очень большой вероятностью не будет ни гостей, ни адвокатов. А на улице не будет лишних свидетелей, которые смогут заметить меня. Идеальный момент для тайного визита.

Поэтому в три часа ночи я встал, покормил животных, наскоро перекусил сам, сел в «Шеветт», с болью посмотрев на порядком помутневший пакет вместо бокового стекла, и поехал. В голове крутились мысли о том, что я сейчас могу совершить одну из самых больших ошибок в новой жизни.

Однако я гнал их прочь — не вязался в моей голове образ Крауза с человеком, способным поставить на своей жизни крест за деньги. А если ему угрожают, шантажируют или обманывают — я найду, что ему предложить. Ведь пусть даже отодвинутый от этого дела, но я все еще детектив Департамента полиции Лос-Анджелеса. А значит, руки у меня в некоторых вопросах даже длиннее, чем у людей Гольдберга.

Ехать было далеко, ведь жил Крауз, вполне ожидаемо, в Голливуде. Застройка здесь заметно отличалась от привычного мне одноэтажного Южного Централа. Многоэтажек здесь было куда больше — это я заметил еще когда впервые приехал сюда за Сарой. Она ведь тоже жила в квартире, а не в доме. Ну еще бы — недвижимость здесь стоила очень дорого, вот люди и экономили, как могли.

Так что примерно в начале пятого я, ревя глушителем, проезжал мимо многочисленных многоэтажек. Машину пришлось бросить за три квартала — слишком уж «Шеветт» с его «модифицированным» выхлопом привлекал внимание, особенно в это время. Так что я припарковался на обочине среди машин местных жителей, поднял повыше воротник куртки и пошел по улице в поисках нужного адреса.

Жил Крауз на Ромейн-стрит, однако я от греха подальше двигался по параллельной улице — Элеанор-авеню. Просто на тот случай, если кто-то из прихвостней Гольдберга все же решит приехать проведать охранника в столь ранний час. Было бы глупо вот так вот случайно спалиться. Так что периодически приходилось переходить по переулкам на Ромейн, чтобы свериться с табличками на воротах и узнать, не дошел ли я до нужного адреса. Одно хорошо — слежки за мной точно не было — на пустых ночных улицах я бы моментально заметил хвост.

Минут через двадцать поисков нужный дом все же нашелся. И к моему удивлению, это был именно частный дом — не многоэтажка. Причем вполне симпатичный, хоть и не поражающий размерами. Просто добротный одноэтажный дом квадратов на девяносто, отделанный белой штукатуркой. Даже с участком, хоть и совсем крошечным — земля в Голливуде стоила невменяемых денег. А неплохо охранник устроился.

Обошел дом по широкой дуге, но ничего интересного не увидел — света в окнах не было, что и немудрено — сейчас не было и пяти утра, если судить по непроглядно-черному небу. Да, множество фонарей неплохо освещало улицу, но на востоке не было и намека на светлеющее небо. А светать в сентябре начинает примерно в половине шестого — это я знал точно, не раз просыпался в это время на работу. А само солнце из-за горизонта покажется где-то в половине седьмого, может чуть позже.

Я огляделся — людей на улице не было от слова совсем. Тогда я подошел ближе и снова обошел дом, усиленно делая вид, что просто шагаю по своим делам. Не заметил ничего, кроме чуть приоткрытого раздвижного окна в одной из комнат. Попытался заглянуть в щель прямо из-за забора, но внутри было темно.