Партизан. Неуловимые мстители (СИ), стр. 43

Ребята дружно закивали.

Я повернулся к левой группе. Майская рыбалка, конечно, дело тонкое. Вода после дождей поднялась, мутная. Да и удочек у нас всё равно нет.

— Значит так, рыбаки, — сказал я. — Там, за ручьём, есть старая бобровая запруда. Вода высокая, быстрая, а там заводь тихая — вот рыба от течения туда и жмётся. Будем ставить верши из ивовых прутьев. Кто умеет плести?

Из толпы шагнул щуплый паренёк в великоватой ему кепке.

— Я умею, товарищ командир. Дед учил. Лозу только нарезать надо, я мигом сплету, чтобы в горловину рыба шла, а обратно — шиш.

— Отлично! Тогда за работу. Только воду не мутить и не шуметь.

Микула, оказавшийся в этой же группе, вдруг нахмурился и почесал затылок.

— А ежели бобры там? У них же сейчас бобрята мелкие. Батя сказывал, они по весне злющие, как собаки! Зубищи-то вон какие, ногу вмиг прокусят!

— Сам к нему не лезь, он и не тронет, — ответил я. — А кто посмелее и не боится, нужно вот что сделать: осмотрите хатки. Если выследите бобра — берите одного-двух. Мясо у них жирное, сытное, для котла самое то. А шкуры потом выделаем, на рукавицы к зиме пойдут.

Игнат с готовностью шагнул вперёд:

— Я займусь, командир. Всё сделаем.

Я вернулся к центральной группе. Нина тут же подобралась, с готовностью уставившись на меня. Она уже невольно взяла на себя старшинство над остальными и теперь ждала приказа.

— Нина, берешь девчат и новеньких под свое крыло. Идёте в лес. Ищите молодую крапиву для похлебки, черемшу, дикий лук. На болотах пошарьте — там с зимы могла клюква остаться. Только аккуратнее на болотах, смотрите, не утоните мне там! Лес сейчас сырой, смотрите в оба под ноги, чтобы в трясину не ухнуть. И далеко не расходиться, держать друг друга в поле зрения!

Нина серьезно кивнула, поправляя воротник намокшей телогрейки.

— А те, кто вообще ничего не умеет, — я посмотрел на оставшихся пару человек, — распределяйтесь по группам охотников и рыбаков. Будете помогать, постоите на подхвате, заодно и ремеслу у других поучитесь.

Ребята начали расходиться. Отряд задвигался, каждый знал свою задачу. Но тут Мартын, который уже собирался уходить со своими, вдруг притормозил и подошёл ко мне.

— Стёп, погодь, — сказал он, понижая голос. — Допустим, повезет нам. Притащим мы птицу, Игнат вон бобра добудет, рыбы натягаем. Сегодня, допустим, накормимся. А завтра как?

— Ты сначала добудь, — усмехнулся я, а потом уже серьезно спросил: — Не понял, к чему клонишь?

— Хранить как будем? — Мартын взглянул на меня исподлобья. — Мы же не можем каждый день костры палить да мясо жарить — немчура дым засечет. А в такой сырости оно к утру уже завоняет. Да и, насколько я знаю, у Белого в отряде с солью туго.

Я задумался. А ведь он прав. Если мы хотим нормально питаться каждый день, а не от случая к случаю — мясо надо как-то сохранять, заготавливать впрок. А без соли тут никак.

Нина, которая стояла поодаль и явно прислушивалась к нашему разговору, вдруг решительно шагнула к нам. Аким, заметив, что мы тут шушукаемся, тоже подошел поближе.

— Он дело говорит, — с ходу заявила Нина. — Соли у нас нет. Марыся говорила, остатки пустили на кашу для малышни.

— И чего тогда делать? — Аким возмущенно засопел. — Мясо, что ль, без нее жевать? Да оно ж сгниет махом!

Нина задумчиво прикусила губу и сказала:

— Слушай, а я могу через Марысю попробовать. Белый ей не откажет, её в отряде уважают. Наверняка где-то в схронах у них есть запас. Если мы покажем, что мы не нахлебники, что реально добываем дичь — она уговорит командира выделить нам пайку соли на засолку. Для общего же дела.

Я перевел взгляд с хмурого Мартына на решительную Нину. Логично. С пустыми руками к Белому идти просить соль — только позориться. А вот с добычей — это уже разговор на равных.

— Это будем после решать. Вы сначала хоть что-то принесите, — отрезал я. — А пока — все за работу!

Дождь к полудню разошелся не на шутку, быстро превратив лагерь в сплошное месиво из чавкающей грязи. Я стоял под навесом из елового лапника и, глядя на снующих по своим делам партизан, прикидывал дальнейшие расклады. Группа моя разрослась изрядно. Как только удастся переправить детей на Большую землю, надо будет заводить с Белым серьезный разговор. Держать такую ораву в одном квадрате — чистое самоубийство: накроют немцы разом, и поминай как звали. Да и тесно мне уже было под чужим началом, руки чесались действовать по-своему. Хотелось самостоятельности, свободы маневра. Пора просить добро на отдельную дислокацию.

От этих мыслей меня отвлекла Лиза, вынырнувшая из серой пелены дождя. Она юркнула под навес и остановилась рядом, отряхиваясь. Вода ручейками стекала по её коротким волосам, а насквозь промокшая гимнастёрка плотно прилипла к телу.

— Белый зовет, всех собирает, — бросила она, зябко поводя плечами. — Идём в штабную.

Мы нырнули под мокрый полог штабной землянки. Самодельная коптилка из сплющенной гильзы чадила неровным жёлтым светом. Я быстро огляделся — здесь собрались те, на ком, по сути, и держался весь лагерь.

Белый сидел во главе грубо сколоченного стола, на пустом патронном ящике. Лицо у командира было хмурым, осунувшимся от тяжелого недосыпа. Я приветственно ему кивнул и сел с краю на скрипучую лавку, стряхивая дождевые капли с промокшей гимнастёрки. Лиза прислонилась плечом к бревенчатому накату стены, скрестив руки на груди.

Марыся пристроилась неподалеку на чурбаке. Лицо у нее было серым от дикой усталости — с ранеными она возилась с раннего утра до глубокой ночи, так что спать ей, судя по темным кругам под глазами, было попросту некогда. Поодаль, в полутьме, сидел дед Макар, положив узловатые руки на свою палку. У самого входа маячил Кузьмич — наш кашевар и начхоз. Вид у него был донельзя мрачный, он нервно мял какой-то огрызок бумаги с карандашными записями.

Белый громко откашлялся, задумчиво постучал пальцами по столу и хрипло начал:

— Расклад такой, товарищи. Дожди нас пока прикрывают, немцы в лес лезть не рискуют. Но это передышка на пару дней. Жрать нечего, люди еле ходят. Будем решать, как выживать дальше. На днях Лебедев наконец-то уводит детей на Большую землю. Как только они уйдут, нам здесь задерживаться нельзя — немцы подтянут силы и начнут прочесывать лес. Придется сниматься и уходить глубже. Но пока мы здесь, нужно понимать, чем мы располагаем. Марыся, давай по лазарету. Кто в строю, кто тяжелый?

Марыся чуть подалась вперёд к свету коптилки:

— Двадцать три раненых, командир. Пятеро — тяжелые. Трое вроде оклемались, вставать начали, да толку-то — пайка пустая, их ветром качает, они винтовку не удержат. У Петра Сизова заражение пошло… Вчера ногу пришлось резать. Иначе бы помер.

Она устало потерла лоб. Белый напряженно сжал челюсти, так что на небритых скулах отчетливо проступили желваки.

— Медикаментов больше нет, — тяжело вздохнув, продолжила Марыся. — Бинты расползаются, мы их по пятому разу стираем. Спирта нет, йода — на донышке, стрептоцида ноль. При такой сырости раны сразу гноятся. Если не достанем чистое перевязочное и хоть какую-то дезинфекцию — пойдут осложнения. Потеряем ребят.

Белый мрачно отозвался:

— Знаю. Мы в Красном Береге неплохо медикаментами разжились. Но они все в дальнем схроне надежно запрятаны. Я еще вчера послал людей, чтобы сходили и забрали. Так что день-два вам продержаться надо, Марыся. Сделаем. Ждите, всё будет.

Она лишь молча кивнула, тяжело выдохнула и села обратно, бессильно опустив плечи. Белый перевёл взгляд на завхоза.

— У тебя что, Кузьмич?

Кузьмич выдохнул, развернул свою бумажку и, хмурясь, заговорил цифрами:

— А по складам у нас, командир, слезы одни. Муки — полмешка. Крупы — на донышке. Если выдавать, как сейчас, хотя бы по банке тушенки или немецкого фарша на бойца в день — это жор несусветный! У нас людей прорва. При таком расходе мы через две недели вообще зубы на полку положим. Трофейные пайки из схронов подчистую выгребли.