Партизан. Неуловимые мстители (СИ), стр. 42

И вновь она другая. Великая женщина, не осознавшая ни своих подвигов, ни того, что она одна такая на весь мир. Только для меня? Да, но именно такие вот великие люди, которые и врага убивают, и любить умеют всем сердцем, что не расплескали себя, они и главный генофонд в роде человеческом.

Глава 19

Лес между Рогачево и Жлобино

30 мая 1942 год

Утро встретило меня мелким, противным дождём. Небо плотно затянуло тяжелыми серыми тучами, и, судя по всему, эта морось зарядила на весь день. Но плохая погода — не повод расслабляться. Война не ждет, пока выглянет солнце, а значит, и тренировки никто не отменял.

Я выбрался из землянки, зябко передёрнул плечами от пробирающей сырости и окинул взглядом лагерь. Жизнь здесь не замирала ни на минуту: кто-то колол дрова под навесом, кто-то тащил закопченные котлы к кострам, стараясь укрыть пламя от дождя еловым лапником.

Выискивая взглядом своих, я сразу наткнулся на Лизу. Она, как всегда в своем репертуаре — строгая, собранная, — уже успела поднять ребят, провести короткую перекличку и вовсю проверяла снаряжение перед запланированной на сегодня охотой. И что сразу бросилось в глаза: отряд-то наш заметно увеличился.

Под куском старого брезента жалась друг к другу стайка подростков: и наши, и новобранцы. Как доложил мне вчера Мартын, новеньких у нас теперь тринадцать человек: в основном парни и четыре девчонки. На вид ребятам лет пятнадцать-семнадцать, а кому-то и того младше.

Я подошел ближе, окинул их внимательным взглядом и про себя отметил: эти новенькие явно отличались от остальных, кого вытащили из Красного Берега. Разница была едва уловимой, но читалась безошибочно: в их взглядах не было страха, не было той обреченной затравленности, что так и сквозила в остальных спасенных. Да, эти дети прошли через тот же кромешный ад, но я нутром чуял: именно они не сломались. В них оказался тот жесткий внутренний стержень, который ипозволил выстоять и задушить в себе ужас. Быть безропотными жертвами они больше не собирались.

Подростки смотрели на меня упрямо, с совсем не детской решимостью. Они вышли из роли покорной добычи. Теперь они будут мстить. За себя и за тех, кого уже больше нет. За тех, кто сгинул в ямах, из кого выкачали кровь досуха. Отныне они будут драться за свою жизнь до самого конца. Заметив меня, Лиза тут же скомандовала построение, вытягивая новичков в шеренгу. Пора было знакомиться с пополнением лично.

Впрочем, заочно я их уже знал. Еще вчера вечером мы с Лизой долго сидели у костра и обстоятельно обсуждали каждого. Она поговорила с ребятами, расспросила о довоенной жизни, о родителях, и теперь я примерно представлял, с кем нам предстоит работать. Например, я знал, что в этом строю стоит Игнат. Он был старшим в многодетной крестьянской семье. Когда отец ушел на фронт, парень тянул на себе всё хозяйство: он и дрова рубил, и за плугом ходил. А значит, топор и лопата в его руках летали. В лесу, где нужно постоянно рубить землянки, заготавливать дрова и таскать тяжести, его крестьянская двужильность будет незаменима.

Где-то в строю переминался с ноги на ногу хмурый Василь. Он вырос в такой нищете, где одни сапоги носили по очереди пятеро братьев. Жизнь заставила этого пацана научиться латать обувь берестой, проволокой и куском старой резины так, что она не разваливалась в осенней грязи. А для партизан, у которых сапоги горят на маршах, такой навык — вопрос жизни и смерти.

Была здесь и худенькая, тихая Зося. Про неё Лиза сказала коротко: «Глазастая и юркая, в любую щель незаметно пролезет, а память такая, что всё с первого раза запоминает». Мать Зоси до войны была сельским фельдшером — и девочка успела нахвататься знаний.

Конечно, это были всего лишь измученные дети, чудом вырвавшиеся из ада Красного Берега, но стойкость духа в них была такой, что позавидовал бы иной взрослый. И каждый из них рвался быть полезным.

Я подошел ближе, тяжело ступая по хлюпающей грязи, и обвел новобранцев взглядом.

— Ну, давайте знакомиться, пополнение, — сказал я, стараясь говорить негромко и при этом веско, чтобы слышал каждый. — Кто я такой, вы, наверное, уже знаете. Зовут меня Степан, здесь я командир. Сразу говорю: военной романтики тут нет. Лес вам не пионерлагерь. Жрать часто будет нечего, спать придется в болоте на гнилых ветках, а такие вот дожди станут вам вместо бани. И убивают здесь каждый день. По-настоящему. Никто не даст гарантии, что вы доживете до зимы. Поняли меня? Пока не поздно — можете уйти в тыл, с беженцами. Никто слова плохого не скажет. А если остаетесь — поблажек на возраст не ждите. Спрос будет как со взрослых.

Я обвёл их придирчивым взглядом, всматриваясь в глаза каждому, и громко спросил:

— Так что, подумайте хорошо. Есть такие, кто передумал?

Строй молчал. Дождь монотонно барабанил по брезенту, стекая ручьями на землю. Потом один из парней, высокий, с хмурым взглядом и ссадиной на скуле, сделал шаг вперёд прямо под дождь.

— Не передумали, товарищ командир, — ответил он твердо. — Идти нам некуда. Сожгли наши дома, и родных побили. Мы в том лагере со смертью уже поздоровались, так что пугать нас нечем. Вы нас оттуда вытащили, жизни свои за нас под пули подставили. Теперь наш черед должок немцам возвращать. Оружие только дайте, а воевать мы научимся.

Я смотрел в его упрямые глаза и видел, что пацан не врет. Вода хлестала его по лицу, а он продолжал упрямо смотреть на меня. За его спиной остальные нестройно, хмуро, но согласно зашумели.

— Звать-то тебя как, боец? — спросил я.

— Игнат, — без запинки ответил он.

— Добро. Принято, — я едва заметно кивнул, пряча за командирской суровостью невольное уважение.

— Так, орлы! Слушай мою команду! — я повысил голос, стараясь перекричать дождь. — Сегодня наша задача номер один — провизия. Тут в лагере кроме нас целая орава малышни собралась, их всех тоже кормить надо. И сидеть с этой оравой на шее у отряда Белого мы не будем. У беловцев своих ртов хватает, они и так от себя последнюю пайку отрывают, чтобы с нами делиться. Раз назвались партизанами — значит, сами будем о своих заботиться. Пора свой котел заводить!

Я окинул взглядом мокрые лица. Лиза стояла чуть поодаль, прислонившись плечом к стволу сосны, и смотрела на меня с лёгкой усмешкой — мол, ну-ка, командир, покажи, как ты из этой толпы сделаешь добытчиков. Я усмехнулся в ответ, смахнул с лица дождевую воду и шагнул вперёд.

— Делимся на три группы. Кто с лесом знаком, след читать умеет и чувствует, что сможет добыть дичь — шаг вправо! Кто с рекой дело имел, верши плести горазд и рыбу ловить — шаг влево! Остальные остаются по центру. Живо!

Толпа зашевелилась. Зачавкала грязь. Обувка у ребят была страшная: кто в стоптанных взрослых сапогах не по размеру, кто в худых ботинках с привязанными веревками подошвами, а у некоторых новеньких ноги и вовсе были обмотаны какими-то тряпицами да опорками. Ребята переглядывались, некоторые неуверенно топтались на месте, но через минуту передо мной вырисовались три кучки. Справа стояли ребята постарше да покрепче, слева — в основном деревенские, а по центру жались новенькие и девчата.

Я подошел к правой группе.

— Мартын, сколько у нас сейчас арбалетов в ходу?

— Четыре, — поспешил ответить он.

— А у меня ж еще и праща! — Аким вытащил из-за пазухи ременную полосу и горделиво затряс ею. — А еще! Я там, за малинником птиц видел! Здоровенные такие, по земле бродят, булькают так чудно! Их там страсть сколько!

— Добро. Значит так, охотники, — я обвел их взглядом. — Идёте к малиннику. Настоящего оружия для охоты у нас нет, так что работаем дедовскими способами. Арбалеты, пращи, палки-металки. Вяжите петли из проволоки, ставьте силки. Кто умеет — мастерите давилки на мелкую дичь. И главное: будьте всегда начеку. Слушайте лес, каждый шорох ловите, чтобы, не дай бог, на немцев не нарваться. Идти осторожно, смотреть в оба. В лесу должны быть тише воды, ниже травы. Поняли?