Партизан. Неуловимые мстители (СИ), стр. 39

Я шагнул из полумрака землянки на свежий лесной воздух. Белый еще не скоро придет в себя, это читалось в каждом его надломленном движении. И я не смел его винить. Сам, повидавший всякого и не раз хоронивший боевых товарищей, я слишком хорошо понимал эту глухую, выгрызающую нутро тоску. Бывают моменты, когда груз ответственности давит так, что ловишь себя на страшной мысли: проще было бы самому лечь там, вместе со своими пацанами. Чувство вины за то, что ты дышишь, а они — уже нет, способно сломать даже самых двужильных.

Тряхнув головой, чтобы отогнать эти гнетущие мысли, я разыскал Лизу. Девчонка времени зря не теряла. Я застал её в кругу наших новеньких: она устроила им импровизированный ликбез по стрелковому делу. Роза, сосредоточенно нахмурившись, под чутким руководством Лизы с тяжелым лязгом передергивала затвор винтовки. Микула же сидел рядом и наблюдал за этим действом буквально с открытым ртом.

— Отойдем на пару слов? — позвал я.

Лиза с готовностью кивнула. — Без меня оружие не трогать, — строго бросила она своим подопечным, поднимаясь с места. — Узнаю, что хоть пальцем до винтовок дотронулись — будете у меня до самой ночи котелки на весь лагерь песком драить!

Мы отошли в сторону, подальше от чужих ушей.

Я смотрел на неё и ловил себя на неожиданно теплой, почти щемящей мысли. Как-то незаметно, без всяких приказов и уговоров, эта девчонка стала моим надежным заместителем. Моей правой рукой, понимающей всё с полувзгляда. И от осознания того, как ловко и уверенно она со всем справляется, от того, что она просто есть рядом, на душе становилось удивительно хорошо и спокойно.

— Слушай, — я понизил голос, сразу переходя к делу. — Я приказал Мартыну с Акимом отобрать добровольцев в наш отряд из новых ребят с Красного Берега. Мне самому их проверять сейчас совсем не до этого, Лебедев уже ждет. Так что возьми-ка ты это на себя. Поговори с ними по душам, присмотрись. Мне нужно понимать, кто на что годен, какие у кого навыки и таланты. А главное — убедись, что они реально осознают, куда лезут. Лес — не место для юношеской романтики. Если хоть тень сомнения мелькнет или кишка тонка — сразу вычеркивай, пусть идут в списки на эвакуацию. Нечего им тут бессмысленно гибнуть. В общем, прощупай их хорошенько, добро?

Лиза серьезно кивнула, принимая задачу, а затем подняла на меня пытливый, чуть тревожный взгляд:

— А тебя Лебедев забирает? На допросы?

Я лишь молча кивнул. Слова тут были излишни.

Наскоро перехватив у полевой кухни миску пустой, как вода, похлебки — с провиантом в отряде дело было совсем швах, еды катастрофически не хватало даже детям и раненым, — я направился к импровизированной гауптвахте.

Лебедев уже ждал меня возле приземистой землянки с усиленным караулом. Он нетерпеливо похлопывал себя планшеткой по сапогу, всем своим видом показывая, что время не терпит. Мы обменялись короткими взглядами и, не сговариваясь, двинулись внутрь.

В первую очередь нас интересовал главный «приз» — пленный немецкий полковник, оберст. Пора было узнать, что нам споет эта птица. Но начали мы не с него. Оберста оставили «на сладкое», мариноваться в соседней землянке, а для разминки взяли в оборот военврача.

Врач, Генрих Штольц, типичный мюнхенский интеллигент, оказался существом жалким и омерзительным. Как только мы зашли в погреб, его буквально затрясло от животного ужаса. Он рыдал, захлебывался соплями, размазывая их по подбородку связанными руками, и трясся так, что лязгали зубы.

Допрашивать его было сложно: сквозь всхлипы и рыдания едва удавалось разобрать речь, да и бить его было попросту брезгливо. Но стоило Лебедеву рявкнуть, достать нож и приставить лезвие к горлу немца, как этот эскулап вывалил всё, что творилось в Красном Береге.

Слушать это было физически невыносимо, а переводить ещё сложнее. Сквозь икоту и слезы он в подробностях рассказывал, как они выкачивали кровь из детей. Как сортировали их, как утилизировали тех, кто уже «иссяк». Причём говорил он об этом, несмотря на всхлипы, с пугающей безразличностью, будто речь шла не о детях, а о скоте на ферме. А самым страшным было то, что в его искаженном сознании это даже не было преступлением.

— Sie verstehen nicht… (нем. Вы не понимаете…) — всхлипывал он, размазывая сопли по лицу дрожащими руками. — Das ist eine niedere Rasse… Sie sollten glücklich sein! (нем. Это же низшая раса… Они должны быть счастливы!) Ihr wertloses Leben diente einem höheren Zweck! (нем. Их никчемные жизни послужили высшей цели!) Dieses Blut rettete wahre Arier, Soldaten des Führers! Wir haben ihnen eine Ehre erwiesen… (нем. Эта кровь спасала истинных арийцев, солдат фюрера! Мы оказали им честь…)

Я и так переводил с осторожностью, смягчая углы, но это не спасло ситуацию. Когда я закончил, Лебедев вдруг громко выругался:

— Сука, убью!

Он дернулся вперед. Его лицо превратилось в каменную маску, глаза налились яростью, челюсти сжались так, что на шее выступили вены. Рука скользнула к кобуре. Щелкнула застежка. Я едва успел перехватить его запястье, жестко сдавив.

Твердо посмотрев ему в глаза, я тихо, но с нажимом произнес:

— Нельзя. Тише.

Лебедев с шумом выдохнул, резко убирая руку от пистолета, и с таким омерзением пнул врача сапогом в грудь, что тот отчаянно вскрикнул и вместе с ящиком, на котором сидел, отлетел в угол. Там он и затих, жалко скуля.

С офицерами вышло иначе. Один оказался наглухо отбитым фанатиком. Едва с него сняли кляп и чуть ослабили путы, он с безумным, истошным воплем: «Хайль Гитлер!» — кинулся вперед, норовя вцепиться Лебедеву в кадык. В итоге он с размаху, специально и со всей дури, впечатался лбом в торчащий из стены железный штырь крепления. Раскроил себе череп и благополучно самоубился, так и оставшись висеть на этом штыре.

Лебедев брезгливо поморщился, глядя на труп, и сплюнул.

— Всю дорогу мне кровь пил, гнида, — мрачно процедил он. — Раз десять рука чесалась пристрелить его к чертовой матери. Но, видать, такая уж судьба у этого придурка.

Зато второй офицер, глядя на вытекшие мозги товарища, оказался куда сговорчивее. Трясясь за свою шкуру, он выложил информацию совершенно иного толка. Немцы готовили масштабную операцию для тыла: массовую заброску спецгрупп абвера под видом окруженцев и местных жителей. Диверсантов, идеально говорящих по-русски, знающих наши уставы, с безупречными легендами. Их задачей было внедрение в партизанские отряды для ликвидации командиров, диверсий и стравливания своих со своими.

Мы с Лебедевым мрачно переглянулись. Слова немца не требовали долгих обсуждений — мы оба поняли всё в ту же секунду.

В голове сразу выстроилась мрачная картина ближайшего будущего. Правила игры менялись кардинально. Теперь любой новый человек, любая прибившаяся к отряду группа — это потенциальный враг. Доверию пришел конец. Начнутся тотальные, жесточайшие проверки до седьмого пота и кровавых соплей. Особисты будут рыть землю носом, подозревая каждого встречного. Жизнь в лесу теперь станет совсем другой — пропитанной паранойей, где свои будут вынуждены смотреть друг на друга через прорезь прицела.

И вот после этих новостей настала очередь оберста.

Это была совсем другая порода. Прусский аристократ, холеный, надменный. Даже сидя на земляном полу, босой, в одной пижаме, избитый и со связанными руками, он смотрел на нас сквозь прищур так, словно мы были грязью на его сапогах. Он прекрасно понимал свой статус и осознавал, что за информация хранится в его голове. Но ничего — он просто еще не знал, как виртуозно наши особисты умеют выбивать подобные знания, стирая в порошок любую спесь.

Глава 18

Лес между Рогачево и Жлобино

29 мая 1942 год

В стылой полутьме землянки пахло сырой глиной и затхлостью. Оберста усадили на пустой снарядный ящик в углу, но спину он по-прежнему держал так прямо, будто проглотил стальной прут. На его разбитом лице с наливающимся фиолетовым синяком застыла всё та же маска брезгливого превосходства. От этого взгляда у меня невольно чесались кулаки.