Партизан. Неуловимые мстители (СИ), стр. 38

Отчетливо хрустнул хрящ. Немец тонко, по-бабски вскрикнул. Его щегольские очки блеснули стеклами в воздухе и улетели куда-то в кусты. Колени немца подкосились и он осел на землю, жалко поскуливая. Он инстинктивно закрыл лицо руками, сжался, скрючился, сквозь его дрожащие, грязные пальцы на сукно мундира уже густо капала кровавая юшка.

Я яростно втянул носом воздух, замахиваясь для второго удара. Чтобы окончательно размазать эту мразь, вбить его мерзкую рожу в землю. Но мою руку вдруг жестко перехватил Лебедев.

— Отставить! — рявкнул он, грубым рывком разворачивая меня к себе. — Ты что творишь, мать твою⁈ Ополоумел⁈ Под трибунал захотел⁈

Я дернулся, ошалело сверкнул глазами, попытался вырваться, но командир держал намертво. Кровь стучала в висках, глаза все еще застилала ярость.

— Пусти! — хрипло выдохнул я, брызгая слюной и дергая подбородком в сторону корчащегося на земле ублюдка. — Ты хоть понимаешь, КТО этот ублюдок, командир⁈ Он детей наших потрошил! Он лично из них кровь качал! Досуха, сука!

— Знаю! — жестко отрубил Лебедев, с такой силой встряхнув меня за плечи, что у меня клацнули зубы. Он подался вперед, и отчеканил каждое слово мне прямо в лицо, чтобы дошло наверняка: — И именно поэтому эта гнида сейчас будет жить. В глаза мне смотри, Степан! Слышишь меня⁈

Он выждал секунду, пока мой взгляд не сфокусировался на его лице, и процедил:

— Он — наш главный козырь. Живое доказательство всего что там происходило. Каждое его слово под протокол пойдет, его морду во всех газетах напечатают! Весь мир узнает, что они тут творили. А если ты его сейчас забьешь… — Лебедев брезгливо скосил глаза на стонущего немца и снова посмотрел на меня. — Он станет просто куском мертвого немецкого мяса. Очередным жмуром в канаве. И никто, слышишь, никто не ответит за этих детей! Уймись.

Его слова, холодные и расчетливые, его тяжелый, давящий взгляд подействовали как ушат ледяной воды, вылитый на голову. Это мгновенно вернуло разуму ясность. Я заставил себя разжать пальцы, тяжело сглотнул, шумно выдыхая через нос, и медленно опустил руку.

Какое-то время я стоял над немцем, зло дыша. Этот изувер так и валялся в грязи, жалко скорчившись и зажимая лицо руками. Рядом тускло блестели осколки очков, а сквозь дрожащие пальцы струйкой сочилась кровь, пропитывая воротник и оставляя на сером сукне мундира темные, стремительно расползающиеся пятна.

— Остыл? — мрачно поинтересовался Лебедев.

Я вытер тыльной стороной ладони испарину со лба и жестко кивнул:

— Порядок. Доживет. А уж на допросе я из этой мрази всю душу вытрясу. Он у меня наизнанку вывернется, но всё расскажет.

— Вытрясем, — Лебедев наконец отпустил мой ворот и обернулся к бойцам оцепления. — Уволочь эту падаль! Морду ему замотайте каким-нибудь тряпьем, чтоб кровью не сошел и раньше времени не издох.

Он обвел тяжелым взглядом остальных сбившихся в кучу немцев, среди которых выделялась надменная, несмотря ни на что, фигура оберста и еще пары старших офицеров.

— Эту птицу и остальных тоже уводить, — жестко скомандовал Лебедев. — Рассадить по разным землянкам, чтоб не переговаривались. И глаз со всех не спускать! Головой мне за них ответите!

Двое партизан грубо вздернули скулящего изувера подмышки и поволокли прочь, оставляя на истоптанной земле темные капли. Остальные конвойные, не церемонясь, подтолкнули оберста и других немцев стволами автоматов в спины и погнали вглубь лагеря.

Лебедев снова повернулся ко мне, неторопливо доставая портсигар.

— Иди, остынь немного, дух переведи. Через час начнем колоть. И этого мясника, — он кивнул вслед уводимому врачу, — и вон ту штабную гниду.

Лебедев указал папиросой на рослого, надменного даже в плену немца с полковничьими погонами. Я проследил за его взглядом. Ага, вот он, тот самый Юлиус фон Бернут. Тот самый полковник генштаба, которого взяли в Красном Береге. Жирный куш, которого так ждал Центр.

— Фигура, — негромко произнес Лебедев, щелкая зажигалкой и затягиваясь едким дымом. — Это тебе не тыловой интендант. Он в курсе всей оперативной обстановки в секторе. Отряды Белого и Тарасова отлично сработали, да и твоя группа свою лепту внесла. Так что теперь главное — грамотно его разговорить. Если он выдаст нужную информацию, значит, не зря мы столько крови пролили и ребята наши полегли не напрасно.

Он выпустил дым, прищурившись, и добавил уже тише:

— И с эшелоном вы вовремя успели. Это спутало фрицам карты. Дало нам окно для маневра в лесу. Может, даже… — он резко осекся, хитро взглянул на меня и отмахнулся: — А нет, это потом.

Я промолчал, все еще чувствуя глухое биение пульса в висках.

— Ладно, — Лебедев коротко хлопнул меня по плечу. — Иди. Приводи нервы в порядок. Через час жду на допросе.

Я коротко кивнул, развернулся и зашагал через лагерь к землянке Белого. Проходил мимо костров. Спасенные из концлагеря дети жались к огню, кутаясь в безразмерные чужие шинели, и провожали меня огромными, не по-детски серьезными глазами. В их робких взглядах теперь читалась искренняя благодарность за то, что я сделал с тем доктором-изувером. Я же старался не смотреть в их сторону — иначе ярость грозила вернуться снова.

В землянке Белого не оказалось. Я огляделся и заметил его шагах в тридцати. Командир стоял неподалёку от оружейного навеса и вполголоса, при этом жёстко распекал за что-то молодого дозорного. Поймав его взгляд, я чуть кивнул: мол, есть срочный разговор. Белый оборвал фразу на полуслове, отпустил бойца и мотнул мне головой в сторону землянки, давая понять чтобы я заходил внутрь.

Я шагнул под низкий накат, в полумрак. Следом ввалился Белый. Вид у него был такой, словно он всю ночь напролет глушил сивуху, заливая горечь недавних потерь. Я даже невольно принюхался, ожидая уловить тяжелый дух перегара, но в воздухе пахло лишь сырой землей, ружейной смазкой и въевшейся махоркой. Командир был абсолютно трезв. Он просто не сомкнул глаз ни на минуту. Белый изо всех сил старался держаться молодцом и сохранять жесткую командирскую стать, но землисто-серое лицо и красные, воспаленные от бессонницы глаза выдавали его с головой.

Он прошел к столу и, не садясь, тяжело оперся о столешницу. Хмурый как никогда.

— Чего тебе? — буркнул он, исподлобья глянув на меня.

— Мне нужно два человека в сопровождение Максимке, — сразу перешел я к делу. — К схрону сходить. Трофеи забрать.

Белый медленно поднял голову, скривился, выдохнул сквозь зубы и потер лицо ладонями, словно пытаясь стереть въевшуюся усталость.

— А больше тебе ничего не надо? — недовольно процедил он. — Может, ещё пол-отряда выделить в твою личную гвардию?

— Пол-отряда мне не надо, товарищ командир, двоих бойцов вполне достаточно, — спокойно ответил я. — Просто пацанов одних в лес отпускать опасно, мало ли на кого нарвутся. К тому же немцы до сих пор наверняка по округе рыскают, нас ищут. Ну а добро это нам сейчас позарез нужно, и я не для себя прошу. Босыми да с пустыми подсумками много не навоюешь.

Белый замолчал. Какое-то время он сверлил меня колючим взглядом, потом отвернулся к раскинутой карте.

— Хоть знаешь, сколько у меня сейчас людей? — голос его прозвучал глухо, почти надломленно. — Сорок штыков боеспособных. Остальные двадцать три — в лазарете, и никто не знает, сколько из них выживет. И это всё, что у меня осталось после Красного Берега. Каждый здоровый боец на вес золота, а ты их в лес дергаешь.

Повисла тяжелая пауза. Я попросту ждал. Спорить было бессмысленно, но и он понимал, что без припасов этот остаток отряда долго не протянет.

Наконец Белый устало отмахнулся, словно сдаваясь неизбежному.

— Ладно, — выдохнул он. — Вон, возьми Алеся. Он уже на ногах стоит твердо. И Сашку Прутика прихвати — стрелок он хороший, к тому же из местных.

— А Алесь точно дойдет? — засомневался я. — После такого ранения… уверен что выдержит ещё переход?

— Другим ещё хуже, — отрезал Белый. — А этот хоть немного отдохнул. Бери их и проваливай уже, — буркнул командир, снова утыкаясь воспаленными глазами в топографические значки на карте.