Партизан. Неуловимые мстители (СИ), стр. 11

— Дед, — негромко обратился я к нему, обрывая повисшую тишину. — Ты как, готов с нами в ночь идти? Что плечо твое? Если не тянешь — руби прямо. Геройствовать тут не перед кем. Мы можем и одного Максимку взять, он парень глазастый, справится.

Макар мигом, по-молодецки вскочил с бревна, будто хотел одним этим рывком доказать, что пули, годы и хвори ему нипочём. Только вот левой рукой повел подозрительно плавно, бережно, чтобы лишний раз не тревожить рану. Широко усмехнулся в густые прокуренные усы и рубанул:

— А чаго гэта вы мяне списываеце, камандзир? Я яшчэ ого-го! Сам глядзи! — он с отчаянной бравадой притопнул тяжелым сапогом по земле. — Дык я ж хоць куды, Сцяпан! Я ж для таго и жыву, кабы па гэтым лесе хадзиць ды немца биць. Усё добра. Не впервой мне па таких дарогах повзаць. Не бойся, не падвяду. Да и гэта ж самае свята — чаго ж у зямлянцы киснуць, кали можна фашысцкия цягники пад адкос спускаць?

От его слов напряжение окончательно лопнуло. Ребята тихо, с облегчением прыснули, заулыбалась Лиза, да я и сам не смог удержать короткой улыбки.

Я помолчал секунду, внимательно глядя в его выцветшие, но живые глаза. За показной бравадой не было страха. Там была лишь упрямая, выкованная десятилетиями тяжелой жизни уверенность человека, который знает этот лес как свои пять пальцев, понимает, что такое война, и готов тянуть эту лямку до конца.

А еще, что старался спрятать этот старик, но я увидел… Он боится за нас. Считает детьми. И по всей видимости у него есть личная трагедия, которую дед скрывает.

— Ладно, — коротко кивнул я. — Тогда собирайся. Со мной идут Лиза, Михась, Максимка и дед Макар. Остальные сидят здесь, из лагеря ни ногой.

Слова повисли в густом воздухе, тяжёлые, холодные и окончательные. Лица невыбранных ребят мгновенно помрачнели. Настроение снова рухнуло. Кто-то покорно опустил голову, разглядывая носки сапог. Кто-то судорожно выдохнул.

Аким дёрнулся было вперёд, порываясь заспорить, но снова наткнулся на мой взгляд и сник. Молча осел на землю, подтянул острые колени к груди и тяжело, исподлобья уставился в одну точку.

Роза тоже обиженно зыркнула на меня из-под насупленных бровей, упрямо скрестила руки на груди и резко отвернулась. Но я успел заметить, как она быстро, воровато мазнула кулачком по щеке — то ли соринку смахивала, то ли злую девичью слезу отчаяния, что ее снова посчитали маленькой.

Мартын лишь крепко сжал челюсти, так что желваки заиграли, но промолчал. Прошлый опыт научил. Знал, что пока не готов: нога всё ещё подло ныла после прошлой вылазки, и он сам себе не простил бы, если бы застопорил отряд на отходе и в этот раз.

Гром, почувствовав повисшую над людьми тяжелую горечь, поднялся с земли, сел прямо передо мной, склонил ушастую голову набок и тихо, вопросительно заскулил. Пес не понимал, почему стая разделяется и почему от пацанов вдруг запахло обидой.

— Нет, дружок, — я присел на корточки и жестко потрепал его по густой, пахнущей псиной холке, глядя в умные, все понимающие глаза. — Ты на хозяйстве. Остаёшься ребят охранять. Ждите нас.

Гром слегка наклонил ушастую голову, словно и впрямь всё понял, и издал тихий, смиренный вздох. Пес у нас был ученый, но взрыв — это огонь, грохот и паника. Собачья психика могла не выдержать: рванется не туда, залает — и выдаст нас с головой. На задании тишина порой важнее автомата. Так что пусть остается на хозяйстве.

— Выступаем через три часа, — бросил я, обводя взглядом притихший отряд. — Собирайтесь. Остальные свободны. Занимайтесь подготовкой. Приду и спрошу, сколько отжимаетесь, как осваиваете арбалеты и пращи, винтовки.

И, не давая им времени на новые уговоры и жалобные взгляды, я круто развернулся и зашагал прочь. Я физически чувствовал, как в спину мне упираются их тяжелые, обиженные взгляды. Каждый из этих пацанов сейчас глотал свою собственную, горькую обиду, но мне оставалось лишь надеяться, что я выбрал тех, кто не сломается под настоящей тяжестью.

Мы с Лизой направились к штабному блиндажу Белого, чтобы выбить добро на пополнение скудных запасов. Но дойти не успели — командир отряда вынырнул из-за сосен нам навстречу, словно специально поджидал на тропе.

— Кого берешь? — спросил он сходу, без лишних предисловий.

Я коротко доложил:

— Идут Лизавета, дед Макар, Михась и Максимка. Пятеро. Думаю, для такой задачи управимся.

Белый задумчиво пожевал нижнюю губу. Взгляд его скользнул поверх моего плеча куда-то в сторону.

— А я, пожалуй, усилю твою группу. Дам еще одного бойца, — он небрежно кивнул туда, где у соседней землянки, привалившись плечом к бревенчатому накату, стоял Тимох Смугляк. Стоял со скрещенными на груди руками и откровенно сверлил нас наглым, хозяйским взглядом.

— Не уверен, что нам нужны люди со стороны, — ровно ответил я, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение.

— Нужен, Степан, нужен, — безапелляционно отрезал Белый. — Парень он толковый, бесстрашный боец, да и пулемётчик хороший. Огневая мощь тебе лишней не будет.

Лиза было дернулась, как от удара. Она возмущенно вскинула голову, открыла было рот, чтобы выдать все, что думает об этом «усилении», но я перехватил ее за запястье. Одёрнул. Сам я промолчал, не мигая глядя Белому в глаза.

Тимох… Ну, конечно. Ежу было понятно, что этого хмыря к нам приставляют не ради огневой мощи. Белому и особисту Лебедеву нужны были свои глаза и уши в моем странном отряде. Классический соглядатай, который после операции доложит каждый наш шаг, каждую остановку и каждое сказанное слово.

Белый не отводил глаз. Ждал реакции. Проверял на вшивость.

— Добро, — медленно, процеживая слова, произнёс я. — Пусть идет с нами.

— Вот и лады, — лицо Белого чуть расслабилось, хотя глаза остались колючими. — Тогда дуйте к Сидоровичу под навес. Возьмите пару трофейных автоматов, патронов сколько унесете, гранат. К Марысе загляните, пусть бинтов и йода отсыплет. Ну и к Прохору, харчей на пару дней собрать. Короче, сами всё знаете.

— Добро, спасибо, — коротко кивнул я.

Белый еще раз смерил нас тяжелым взглядом, хлопнул меня по плечу — скорее для проформы, чем по-дружески — и, не оборачиваясь, зашагал к штабу. Мы остались стоять на тропе. Лиза тяжело выдохнула. От еле сдерживаемой ярости у нее раздувались ноздри, а кончики ушей предательски покраснели.

Она оглянулась и с силой вцепилась в мой рукав:

— Ты в своем уме⁈ Тимоха? Да я его лично пристрелю через пару километров пути, у меня рука не дрогнет!

— Уймись, — тихо, но жестко оборвал я, не давая ей распалиться. — Придётся потерпеть. Дорога длинная, может перевоспитаем в пути. А начнет борзеть… лес большой. Ночь темная. Заблудиться в болоте или шальную пулю в спину при отходе словить — дело нехитрое. Задание у нас не учебное. Всякое бывает.

Лиза посмотрела на меня долгим взглядом. В ее глазах злость медленно сменилась холодным, профессиональным пониманием. Она стиснула зубы и едва заметно кивнула — мол, приняла, разберемся по ситуации.

Я перевел взгляд. Белый как раз подошел к Тимохе. Командир наклонился и что-то коротко, вполголоса ему бросил. Тимоха в ответ плотоядно прищурился, криво усмехнулся и послал в нашу сторону надменный, торжествующий взгляд. А после утвердительно кивнул Белому.

Ну-ну. Пусть пока порадуется. Пусть скалит зубы, предвкушая, как будет строить нас в лесу. Он еще просто не понял, куда и с кем он вписался.

— Пошли, — кивнул я Лизе. — Заберём, что нам выделили, и на выход.

Мы быстро разошлись по делам. Я направился к навесу оружейника Сидоровича, Лиза — к Марысе за бинтами и ампулами, а Максимку я отправил к кашевару за пайком на дорогу. Время поджимало. Через час мы снова сошлись на краю лагеря. Рюкзаки уже оттягивали плечи, подсумки привычно тяжелили ремни.

Тимох уже ждал нас. Он стоял у потухшего костра, вальяжно привалившись к стволу дерева, и не скрывал самодовольной, нагловатой усмешки. Смотрел на нас свысока, явно наслаждаясь своим особым положением. Лиза замерла поодаль, с каменным лицом уставившись в лес, будто Тимоха для неё не существовало вовсе.