Партизан. Неуловимые мстители (СИ), стр. 10
Повисла тишина. Лиза смотрела на мои руки с явным удивлением. Лебедев молчал. Он опустил взгляд на пень, рассматривая плотно, без единого зазора стянутые шашки. Затем медленно перевел тяжелые, немигающие глаза на меня.
Обычный человек порадовался бы способному бойцу. Майор увидел несостыковку.
— Нихера себе… — негромко протянул Лебедев. В его голосе не было ни капли восхищения. Только холодный, цепкий интерес. — Лихо у тебя выходит. Как по уставу. Узел стянул так, будто не первый год на перегонах составы жжешь. Ни заминки, ни лишнего движения. Надо же, какой сообразительный… С одного взгляда суть ухватил. Нет… ты словно и не тот, за кого себя выдаешь.
— А кем могу быть, товарищ майор? — я сделал удивленное выражение лица, словно бы даже чуть обиженное, какое должно было быть у подростка после таких слов майора Лебедева.
— То-то и оно, что понять не могу. Ну только что ты какой особенный, понятливый шибко… Пусть будет так, — сказал он.
— Вы же сами только что всё в деталях показали, — я пожал плечами, стараясь маскировать свою промашку под крестьянскую простоватость. Даже ладони друг о друга отряхнул. — Глазомер у меня хороший, руки к инструменту с малолетства привычные. Чего тут не запомнить-то? Вроде не бином Ньютона.
Лебедев хмыкнул. Этот короткий звук не означал ни согласия, ни доверия. Особист просто отложил свои подозрения в долгий ящик — до лучших времен. Он начал неторопливо, с пугающей аккуратностью прятать капсюли обратно в жестянку, а серые бруски заворачивать в промасленную ветошь.
— Ну-ну. Глазомер — это хорошо, — проворчал он себе под нос, убирая тяжелый сверток в выцветший сидор. — Только на путях, командир, тугодумы и самородки-растяпы долго не живут. Ладно, считайте, что теорию сдали.
Лебедев поднялся, рывком затянул горловину вещмешка и, глядя на меня холодными, немигающими глазами, перешел на сухой, официальный тон:
— Собирайте отряд. Зайдите к Белому, возьмите всё, что положено: патроны, сухпай на несколько дней, аптечку. Может, ещё кого из бойцов в помощь выделит — это уж как он сам решит. Но детей, совсем уж малых, не берите. Не детский сад на прогулку выводите.
— Мы это и сами понимаем, товарищ майор, — спокойно, выдержав его взгляд, ответил я.
Лебедев коротко кивнул, принимая ответ:
— Хорошо. Выходите ближе к вечеру, чтобы к путям по темноте подойти. Тарасов даст проводника до телеги, а дальше сами. Сделали дело, задачу выполнили — и сразу в лес. Геройствовать не надо, если трофеев взять не выйдет. Живые нужнее. Вопросы есть? Нет… о трофеях даже не думать!
Вопросов не было. Я молча проводил его взглядом — майор ушёл твёрдым, размеренным шагом, ни разу не оглянувшись, будто для него эшелон уже летел под откос.
Я обернулся к Лизе. Она стояла рядом, всё ещё хмурясь после сцены у пня.
— Собирай наших, — тихо сказал я. — Решим, кто идёт.
Она без лишних слов кивнула и растворилась среди деревьев.
Через четверть часа мы собрались на краю лагеря, там, где сосны стояли стеной, отсекая лишние уши. Воздух здесь был густым, плотным, остро пах смолой, прелой хвоей и сырой землей. Деревья гасили звуки, и даже шаги звучали глухо.
Мой отряд подтягивался по одному. Разношерстная, нелепая для мирного времени команда.
Аким прибежал первым. Уже отмытый от лесной грязи, переодетый, но следы недавнего возвращения буквально горели на его лице: на щеке багровела свежая ссадина, лоб пересекали глубокие царапины, щедро, в два слоя замазанные йодом. Но смотрел он на меня с таким отчаянным рвением, будто готов был бежать взрывать рельсы прямо сейчас, без тола, голыми руками. В этом блестящем, упрямом мальчишеском взгляде было столько решимости, что у меня защемило сердце. Как же страшно быстро они здесь взрослеют… Кажется, ещё вчера я нес его, хныкающего, на руках, а теперь этот пацан рвется в самое пекло.
Роза стояла чуть поодаль, нахохлившись в не по размеру большой куртке. Она задумчиво прикусила губу, но во взгляде, устремленном на меня, читалась тихая, женская готовность сделать то, что должно.
Мартын, как всегда, не терял времени даром: усевшись на замшелый чурбак, он сосредоточенно, насупившись, наматывал ржавую проволоку на какую-то деревянную заготовку.
Рядом примостились младшие — Тарас и Микула. Они вяло переговаривались, то и дело нервно зевая и с опаской косясь на старших. Микула то и дело втягивал голову в плечи, будто уже чувствовал спиной ночной холод железнодорожной насыпи. Тарас, заметив его маневр, испуганно покосился на товарища и быстро отвёл глаза, пряча собственную тревогу.
Михась стоял у сосны, небрежно привалившись плечом к стволу. На его губах блуждала легкая, показная усмешка, но глаза оставались цепкими и серьезными. Максимка сидел на корточках неподалеку, меланхолично жевал травинку и поглядывал на всех с ленивым, но внимательным любопытством.
Только Гром нарушал напряженную тишину. Пес беспокойно крутился между ног, то и дело тыкаясь влажным носом в чьи-то колени. Он словно пересчитывал свою стаю, проверяя, все ли на месте перед охотой. И эта простая собачья забота странным образом успокаивала.
Я шагнул в центр образовавшегося полукруга. Обвел ребят взглядом. Разговоры тут же стихли, никто больше не шевелился. Казалось, даже ветер в кронах сосен замер в ожидании.
— Задание у нас, — мой голос прозвучал глухо и ровно. — Выдвигаемся к железной дороге. Нужно пустить под откос немецкий эшелон. Взрывчатку нам выдали. Если повезет и охрана будет слабой, заодно разживемся трофеями.
Глава 5
Порубежье Рогачевского и Бобруйского района.
24 мая 1942 года
Я замолчал, глядя в эти юные, напряженные лица, ждущие моей команды. Где-то внутри шевельнулось гадкое, тяжелое чувство. Конечно же, я не стал им говорить главную, самую паршивую часть правды. Не сказал, что наш подрыв — это всего лишь отвлекающий маневр. Что мы идем шуметь и вызывать огонь на себя. Просто чтобы дать уйти основным силам.
Отряд Белого, насколько я знаю, только на заре своего становления осенью 1941 года пускал под откос поезд. Не пришло еще время так называемых «рельсовых войн». Так что к такому ЧП немцы должны стянуть немало сил. Разведка же полагает, что во всем регионе, в трех районах, соберется не больше полка тыловых войск. Ну и куча говн… полицаев. Так что расчет циничный, но верный. Красный Берег должен быть ослабленным.
Я ещё раз многозначительно обвёл взглядом отряд, задерживаясь на каждом, и с тяжелой мыслью взвесил, чьи жизни я сегодня рискну поставить на кон.
— Но идут далеко не все. Вся толпа нам там ни к чему, — произнёс я, специально понизив голос, чтобы успокоить тех, кто уже успел мысленно попрощаться с жизнью.
От этих коротких слов по рядам ребят будто прошел невидимый сквозняк. Я физически ощутил, как некоторые сразу расслабились. У них вмиг опустились плечи, расслабились лица, будто из них выдернули стержень напряжения. Они явно поняли, что их-то, малолеток, на такое дело точно не возьмут, и мерзнуть ночью под пулеметами у насыпи не придется.
Но Аким, чтоб его, неугомонный паршивец… Он вмиг вспыхнул. Аж на месте подпрыгнул, как ужаленный, будто только и ждал команды, чтобы первым рвануть сквозь чащу.
— Я пойду! Я уже отдохнул, я тихо умею, товарищ командир! Я ж прошлый раз… — затараторил он, грудью ломясь вперёд, словно одной своей отчаянной, мальчишеской верой мог пробить любую мою броню.
Я не сказал ни слова. Просто тяжело качнул головой и смерил его таким долгим, давящим взглядом, что Аким тут же осекся и прикусил язык. Но перегореть не перегорел — глаза у него так и бегали, лихорадочно блестя, а пальцы нервно сжимались и разжимались, будто он готов был хоть сейчас схватить дубину и бежать впереди паровоза, лично его сбивать с рельсов.
Я даже потратил немного времени, чтобы поиграть в гляделки с ним. Так, воспитательный момент.
Потом перевёл взгляд на деда Макара. Старик сидел чуть в стороне на поваленном стволе, хитро прищурившись, и с легкой усмешкой разглядывал нашу молодую поросль. Вид у него был бодрый, по-крестьянски кряжистый, но я-то, присмотревшись, видел, как он едва заметно кривится, когда неловко подается вперед. Недавнее ранение в плечо всё ещё давало о себе знать, дергая болью при каждом резком движении.