Кровавая жатва (СИ), стр. 62
Ради искупления вины перед пожилым пленником, человек решил спустить его обратно на слизевом тросе. Учитель не стал возражать.
Когда дед вернулся в большой зал, запись на табличке была уже готова и отложена. Для этого, перед спуском гуманоида, слизевик просто сбросил панельку слизи в шахту, после чего внизу её подобрал и перенёс в кабинет рабочий.
Таким образом участники образовательного процесса подобрались к центральному и самому короткому слову в предложении — «зи». И вот с ним всё оказалось уже не так просто… Сидя за столом, Халима задумчиво уставился на рифлёную поверхность и, щупая подбородок, сосредоточенно рассуждал о чём-то. Похоже он не знал гарантированного способа донести значение данного слова, однако не терял надежды его придумать. Фёдор не вмешивался, а когда учитель встал, начал внимательно наблюдать за его действиями с нескольких ракурсов.
Указав на рабочего, дед проговорил:
— Га рогари и-и.*
*(перев.) Это большой жук.*
«Сомнительно, но окей.» — подумал коллективный разум — «Относительно земных насекомых и некоторых других жуков на этой планете, гусень Вархата действительно довольно большой.»
Дальше препод подошёл к слизевику и потыкал пальцем в его спину.
— Га зи рогари и-и. — сказал мужчина.
«Ага, значит слон тоже большой жук, но не просто, а „зи“ большой.» — отметил перерожденец.
После этого образованный гуманоид направился к фигуркам. На их примере выяснилось, что ёж «жокан» это «рогари чукай», а медведь «маку», это «зи рогари чукай».
В этот момент Фёдор всё понял. Очевидно «зи» переводилось, как «более», «крайне», «очень» — то есть усиление степени некоего качества. Ёж — большой зверь; медведь — очень большой зверь. Рабочий — большой жук; слизевик — очень большой жук. Вот, что доносил Халима. А ещё парень вспомнил, как бокаты иногда говорили не просто «мита» — спасибо, благодарю, а «зи мита» — крайне благодарен, больше спасибо, премногоблагодарю. Так можно было интерпретировать наблюдения Роя.
— Зи мита, Халима. — внезапно произнёс носатый тюремщик.
Дед оказался этим приятно удивлён. Возвращаясь за стол, он сперва округлил глаза, потом улыбнулся и коротко поклонился.
Глава 133
(часть 3)
Настал черёд последнего неизвестного слова в пожелании умершему. Исходя из контекста, оно должно было означать некое свойство покойного дэя, усиленное частицей «зи».
«Шандо»… От внимания мыслительного центра не ускользнуло, что старик использовал его, рассыпаясь в благодарности Фёдору за убийство. Когда Рой попросил перевести это слово, Халима в ту же секунду скривился и, колеблясь, закряхтел. Видно, он сильно сомнивался в своей способности разъяснить суть данного термина.
Жук настойчиво подёргал указкой под словом и порычал — мол давай, всё равно что-нибудь делай. Дед оберчённо вздохнул и ненадолго замер. Вставать из-за рабочего места учитель не стал. Зато он внезапно раскинул руки в стороны и принялся громко, торжественно, как он умел, провозглашать:
— Зи-и шанди дэ-эй!!! Зи-и шанди шаугата!!! Зи-и шанди рокша!!! Зи-и шанди кварката!!!
Халима ревел, будто ринг-анонсер, объявляющий выход известных бойцов на арену. Назвав разные титулы правителей, в последней фразе он применил исследуемое выражение со словом «воин». Это подсказывало, что «шандо» или «шанди» используется, как какая-то положительная характеристика относительно успешных, уважаемых, военных и политических деятелей. То есть оно вполне могло означать: «великий», «прославленный», «великолепный», «выдающийся», «гениальный», «легендарный» и вообще что-угодно, из этого же разряда.
Итого получалось: «мягкой земли наиболее великий дэй». — вот что горожане всей гурьбой тогда проговаривали. Фёдор приказал сделать ещё одну табличку для слова «зи», а «шандо» пока просто отложил в памяти.
С этим разобрались, теперь нужно было перевести ещё одну фразу, услышанную ассасином на предпогребальном обряде.
— Мирхоа халбрано лим. — сказал слизевик, стоящий на бетонном блоке. Служители храма говорили это всем прихожанам, делавшим подношения в связи с скоропостижной гибелью государя.
— О-о-о… — озадаченно и не весело протянул Халима, складывая руки на подушке. Немного погодя, он всё же написал все три слова. «Мирхоа» означало боги, и Фёдор уже узнавал его по буквам, не подглядывая в словарь. «Лим» совпадало с изученным сегодня словом «ли» и отличалось от него лишь одним символом. «Халбрано» первыми четырьмя иероглифами совпадало с записью имени «Халима». Стоило слизевику провести под ним указкой, как дед сердито пыхнул ноздрями и отрицательно помотал головой.
«Значит, отказываешься переводить. Ну-ну…» — подумал Фёдор.
Дед активно сопротивлялся и очень пылко вырывался, однако жук всё равно приволок его на постамент. Даже если это слово невозможно показать в условиях бункера и без знания ста других слов, следует попытаться убедить Халиму, что у него всё выйдет.
Надзиратель долго не отпускал штанину гуманоида и тот смирился со своей участью, начав что-то показывать. Махая руками то вверх, то вниз, учитель несколько раз повторял «мирхоа» и тряс ладонями перед мордой слона. Глядючи на это, Фёдор понял, что он ничего не понял, и всё же отпустил пленника. Если всё настолько запущено, то наверно действительно лучше повременить…
Халима побрёл обратно за стол, однако внезапно вернулся к бетонному блоку с живой сарделиной в руках. Стараниями боката головастик-чтец очутился на демонстрационном постаменте. После этого старик, кряхтя, опустился на одно колено перед работягой, словно собирался сделать ему предложение. Сконфуженный Фёдор наблюдал, а дед тем временем приподнял подбородок, раскинул руки в стороны и развернул их ладонями вверх. В этом положении Халима вдруг запел — но не те мелодичные песенки, что он горланил вчера поддатый, а тот религиозный мотив, что Рой уже слышал однажды, больше двух недель назад.
И поза, и напев были мгновенно распознаны человеком. Именно так стояли и завывали драконовцы, после победы над инороем. Совпадение было стопроцентным. А ещё это кардинально отличалось, от того как молились последователи культа мирх-маку. Никаких тебе гортанных, шаманских вибраций и утробного мычания, нагоняющего жути. Обращаясь к богам, Халима пел размеренно, торжественно и лирично. Ударения в слогах волнообразно то повышались, то понижались, отдельные слова плавно перетекали друг в друга. И надо сказать получалось у старика лучше, чем у любого солдата-рхановца. Похоже голос был сильной стороной учителя и в пении, и в речах. А может дело было в бункере, внутри которого звук хорошо резонировал от голых стен.
«Другая вера, другой бог… Халима не верит в медведя.» — подумал коллективный разум. — «Рхановцы — чужеземцы. У них свои обычаи, своя религия. Должно быть Халима из тех же краёв, что и они, и той же веры…»
Время от времени, дед произносил «мирх» и «мирхоа», но при этом ни разу не назвал имени какого-либо зверобога. Это работало в пользу выдвинутой Фёдором теории. Из списка нарисованных мирхоа учитель должен был почитать не мишку в лозах, а кого-то другого. Иначе почему, объясняя фразу из храма лесных культистов, он вдруг прибег к песнопению иного верования?..
В процессе молитвы руки боката задвигались. Согнувшись в локтях, они коснулись пальцами лба и переносицы, затем скользнули вниз, провели ладонями напротив лица и постепенно опустились к животу. После этого, описав полукруг, верхние конечности вернулись в изначальное положение.
Во второй половине псалма, руки Халимы вновь согнулись, накрывая кистями глаза и лоб. Однако дальше они внезапно потянулись вперёд и легли на голову насекомыша на постамете. Последние слова старик проговаривал в этой позе: руки его были выпрямлены, чёрствые фаланги пальцев слегка вжимались в эпителий неподвижного головастика.
Закончив молитву, гуманоид, постанывая и упираясь, встал. Тяжело вздохнув, он махнул в сторону гусеницы и сказал: