Кровавая жатва (СИ), стр. 39
В результате богослужение плавно переросло в народный совет. Представители трёх селений у реки могли поучаствовать в обсуждении дальнейшей судьбы их общего ареала обитания. В последнее время левобережный лес превратился в совсем уж недружелюбное место, и это волновало всех. В конце концов, хуторяне в нём не только грибочки собирали, но ещё и выгуливали скот и хоронили умерших.
В какой-то момент приведённых для ритуала животных убрали, чтобы они не мешались, ведь споры в кругу собравшихся разгорались всё ярче. Даже Жрецу приходилось повышать голос и вступать в яростные перепалки. Обошлось конечно без драк, но выяснения отношений заняли где-то полчаса. За это время через реку всё ещё не переправились все гости, а в совете сумело поучаствовать не более сотни гуманоидов. Остальные просто докричаться не смогли… ну или протолкнуться.
Закончилось всё тем, что столпотворение ожило и задвигалось. Нет, оно, конечно, и так постоянно пребывало в движении, но теперь стало заметно, что гуманоиды расходятся, а не толпятся.
Жрец ушёл с перекрёстка, вернулся домой. Внутри он пробыл недолго и вскоре вновь покинул своё жилище, вышел со двора. Побывав в избе, он не переоделся и всё также таскал на голове деревянную маску. Однако после посещения дома у него на плече появилась кожаная сумка. Фёдор конечно же узнал в ней ёмкость, в которой Жакару доставил в деревню серебряные монеты. Те самые, что впоследствии спровоцировали нападение душегуба на семью Жреца. Жакару же из дара не выделили ни одной копейки, так ещё и сумку отобрали.
Не было ни малейших сомнений, что именно нёс культист в этой торбе. И вместе с ней он зачем-то направился к реке.
Следом за Жрецом туда же выдвинулись десятки селян. Они шли навстречу переправляющимся бокатам, вынуждая их останавливаться, удивлённо смотреть на верховного адепта и даже примыкать к шествию. Некоторые мужчины хватали шедших за рукава и интересовались у них происходящим. Можно было с уверенностью сказать, что Жрец увёл с собой с площади не меньше двухсот-трёхсот гуманоидов.
Что же он задумал сделать с подарком Роя, что вызвал у соплеменников такой ажиотаж? На этот вопрос Фёдор получил ответ в течении следующих минут.
Встав на побережье священнослужитель вознёс руки к небу и торжественно произнёс несколько фраз. Пока это происходило, парочка его подручных отобрала плавсредство у прибывшего с пассажирами лодочника. Дальше Жрец приподнял пола рясы, забрался в реквизированую шлюпку, присел на сиденье и подождал, пока помощники вытолкают его с отмели. После этого Жрец взялся за вёсла и начал грести спиной вперёд, в одиночку отплывая от суши. За этим на обоих берегах наблюдали сотни зрителей. Фёдор тоже был весь внимание — и в небе, и под водой.
По мере того, как Жрец удалялся, течение смывало его вниз. Мужчина ничего не предпринимал, чтобы исправить это, а добравшись до середины русла, он прекратил грести, сложил вёсла и встал на выпрямленные ноги. Сняв сумку с плеча, он поднял её над головой и прокричал длинное высказывание, используя в нём слово «мирхоа». Затем священик поставил торбу на сиденье, сунул под клапан руку и вынул жменю монет. Несколькими взмахами он разбросал все серебряники, отправляя их из кисти в реку.
«Нахрена, а главное зачем⁈» — ошалел от увиденного Фёдор.
Избавившись от десятка монет, Жрец снова сел за вёсла, помог течению отнести его подальше и повторил то же действие уже на новом месте. Разве что без очередного обращения к богам, но всё также непоколебимо и на глазах у сотен соплеменников.
«Ах-ха-ха! Гениально! Они решили, что наш дар проклят, и все беды от него!» — прокомментировала жучья половина — «Они относили себя к умным, но умные относили их обратно. И что же нам теперь делать, кэп?»
Фёдор был искренне удивлён тому, что суеверия бокатов победили в них корысть. Даже баснословные богатства не могли заставить аборигенов полюбить насекомых. Хотя, конечно, прямо-таки баснословными богатствами задабривать их Фёдор ещё не пытался…
«Не знаю.» — отвечал сам себе перерожденец — «Если они считают это проклятием… сделаем так, чтобы избавиться от него было максимально сложно. На то ведь оно и проклятье, верно?..»
Ещё до того, как выброшенные монеты успевали упасть на дно, их подхватывали снующие под лодкой пиявки. Стая водоплавающих червей преследовала спускающееся по течению судно, заполняя свои чрева тонущими деньгами.
Для каждой следующей жмени Жрец отплывал на пятнадцать-двадцать метров в сторону. Хаотичными бросками он старался рассеять валюту по как можно большей площади. Делалось это, по всей видимости, чтобы отбить желание у сородичей впоследствии нырнуть и отыскать сокровище.
Лишь несколько взрослых направилось следом за лодкой с культистом, когда она выплыла за широту посёлка. Гораздо больше за продолжением представления наблюдало молодняка. Босоногие юноши трусцой семенили по глинистой береговой линии и мало обращали внимания на гневные предупреждения старших. Наверняка, те строго воспрещали отрокам пытаться достать проклятые пиастры со дна. Однако некоторые парнишки лишь весело улыбались на замечания и всё-также настырно следовали за шлюпкой, оставляющей за собой шлейф из богатств. Они ведь ещё не знали, что ни одной монеты в реке по итогу не останется…
Опустошив сумку, Жрец кое-как скомкал и тоже выкинул её в воду. Довольный собой, он уселся и, борясь с течением, принялся грести обратно.
«Придурок, ты так ничего и не понял…» — подумал Фёдор — «Нежуто сын тебе не рассказал, что жуки на самом деле хорошие?»
Возвращения проповедника дожидалась всё такая же многочисленная публика. Недолго думая, Фёдор разогнал полтора десятка пиявок и на всём ходу врезался их мордами в один из бортов лодки. Плавсредство перевернулось и на глазах у всех собравшихся главный посредник между богами и бокатами отправился прямиком в воду.
Это моментально вызвало ошеломление. Толпы на прибрежных склонах, испугались, возмутились, зароптали. Несколько мужчин бросились в водоём, на помощь священнику. Один из активных лодочников изменил маршрут, намереваясь подобрать Жреца. Его пассажиры тут же выразили недовольство этим решением, ведь в воде всё ещё находилось нечто опрокинувшее шлюпку!
Коренной житель посёлка, расположенного у глубокой реки, очевидно умел хорошо плавать. Чтобы он не вынырнул, несколько пиявок схватили его за ноги и специально потянули вниз. Пока Жрец барахтался, сражаясь за свою жизнь, дети Роя принудительно сняли с него расшитую узором рясу и шлем-маску медведя. На предплечье боката обнаружились ножны с костяным кинжалом, закреплённые ремнями. Это приспособление пиявки тоже отобрали, по-быстрому перегрызя кожаные шлейки.
После этого водяные слуги вытолкали беспомощно обитателя суши на мель. Там он наконец смог сгруппироваться, высунуть голову из воды и вдохнуть. Наблюдавшие за ситуацией гуманоиды удивлённо оборачивались, обнаруживая Жреца уже не посреди реки, а вблизи берега со стороны деревни. Кроме того, он почему-то был не в своём в священном наряде, а в одном подряснике в виде туники. Как-то слишком быстро он сумел и раздеться, и такую дистанцию проплыть. Для местных обывателей всё это выглядело, как магия или чертовщина…
Подошедшие мужчины помогли Жрецу подняться и выйти на твёрдую почву. Его тотчас окружили обеспокоенные сородичи, в толпе которых промокший гуманоид и растворился.
Фёдор же, без зазрения совести, забрал костюм культиста себе. Пускай Жрец подумает над своим поведением. Авось и сообразит в чём он ошибся, что в итоге расстался с самыми ценными для себя вещами.
Между тем, в центре деревни тоже происходило кое-что интересное. После собрания, многие селяне не пошли за Жрецом, а наводнили дворы центральных хозяйств послёлка. Это были дома и палисадники ближе всего расположенные к главному перекрёстку и святыне. Целые группы по два десятка мужчин заходили на придомовые территории и начинали делать нечто совсем неожиданное. Они оснащались инструментами, взятыми прямо из хозяйских сараев, и брались разбирать ограды, разделяющие соседние участки. Их не волновало, была это низкая плетёнка или добротный дощатый забор — да хоть частокол. Молотками, топорами и лопатами они крушили древесину, выдирали гвозди, выкапывали столбы и складывали целые секции на стопки.