Кровавая жатва (СИ), стр. 27
На какое-то время всё будто замерло и ничего не происходило. Даже эмоциональные речи верующих поугасли, и обычный шум средневекового городища стал превалировать, над звуками вокруг святилища. Где-то вдали стучал кузнечный молот… катилась деревянная тележка… лаял пёс…
Как вдруг тишину разбили мощные одновременные удары в большие барабаны. Их прозвучало пять, один за одним, после чего послышался грохот раскрываемых ворот. Центральный вход в храм раскрыли, что тотчас отразилось вспышкой голосов проговаривающих молитвы.
Наконец зазвучал по особому громкий и выразительный мужской тембр. Обращаясь к народу, проповедник торжественно вещал свою речь, где-то перед фасадом священного здания. Из его уст вылетали знакомые слова, такие как «Дэй Пюрата», «Щитака Хагрон», «ханоноа» и «мирхоа».
Вскоре Фёдор услыхал и кое-какое другое выступление и узнал, что столичный жрец и вполовину не так хорош в плане ораторства, как его собственный пленник. Если кому и следовало работать над воодушевлением простолюдин, так это Халиме. Только отплатили ему в итоге не очень хорошо, и будет ли учитель и впредь также стараться после пережитого, неизвестно…
Двухминутную речь священослужитель завершил тремя короткими чеканным фразами, каждую из которых за ним хором повторили верующие. Затем вновь прозвучало пять ударов в барабаны, под которые толпа взорвалась вдохновенными взывающими возгласами. Дрожащие голоса порывисто выкрикивали слова, обращаясь к богам.
Через главный вход хлынули бокаты, — шуршание одеяний и десятки шагов. Прозвучало блеяние парочки маленьких козлят — новые поднесения для жертвенного пламени. Дальше включился оркестр из духовых инструментов, и выяснилось, что десятки дудочников всё это время стояли по бокам от трупа. Тот же голос, что и вчера, снова произносил молитву позади покойника. Однако текст и мотив у пения были уже иные. Тяжёлой тоской пробирало от этих немелодичных траурных псалмов…
Какой-то твёрдый увесистый предмет поставили на деревянную поверхность перед постаментом с мертвецом, и в тот же момент, в той же области прозвучал женский голос.
— Люки хагра зи шандо дэй.
— Мирхоа халбрано лим. — проникновенно ответил бокатианке какой-то мужчина напротив.
Затем уже чуть правее, на другую деревянную плоскость высыпалась маленькая горсть монет.
— Люки хагра зи шандо дэй. — промолвил трескучий старческий голос.
— Мирхоа халбрано лим. — тут же ответил ему глубокий и басистый тембр.
Затем данный алгоритм повторился ещё бесчисленное множество раз. Кто-то подходил, высыпал монеты или ложил предметы на деревянные столешницы, после чего следовал одинаковый обмен фразами. В зале появлялись и исчезали всё новые и новые индивиды, а отвечающие были всё те же. Так продолжалось не один час, и параллельно этому на фоне не прерывалась молитва, в которой вопреки её длине, казалось, не было ни одной повторяющейся строчки.
За это время Фёдор догадался, что входящие прихожане делают подношения церкви или секте — хрен знает как это назвать — и заодно что-то желают дэю, как и вчера, за что получают напутствие от служителей храма. Передай что-то ценное проповедникам и будешь благословлён — такая вот безотказная религиозная схема. Тем более и повод отличный — смерть уважаемого государя. Самое время подзаработать, пока все на эмоциях и переживают за дальнейшую судьбу отчизны.
Фёдор, в свою очередь, выделил новые слова для перевода. Ответная фраза адептов донеслась до слуха резидента Роя не менее нескольких сотен разж. Но мыслительный центр всё равно, на всякий случай, записал на слизевую табличку её транскрипцию, чтобы не забыть звучание. Прямо в тот момент Халима находился при смерти, и хотя человеку не хотелось раньше времени списывать его со счетов, было уже далеко не факт, что исследовать религиозный текст он будет именно с этим дедом. Поиск же другого лингвиста, это неопределённое время, поэтому не мешало подстраховаться… Ну и даже если Халима выживет, неизвестно, когда он восстановиться и вернётся к работе, так что в любом случае, сделать заметку не помешает.
Среди посетителей святилища были старые и молодые, дремучие старцы и почти отроки, но ни одного ребёнка. Вернее, дети вероятно ходили по внутреннему пространству наоса, однако глинотел этого узнать не мог, потому как никто из предполагаемых малявок голоса не подавал. Потом, где-то спустя полтора часа литургии, к телу в сопровождении взрослого всё же подошёл какой-то малец. Следом за спутником он тоже положил на стол некий предмет и внезапно произнёс иную форму стартового высказывания.
— Люки хагра круки бока.
Это соответствовало тому, что резидент Роя уже слышал вчера, во время первого обряда. Выходит того же мальчонку снова привели, чтобы он сказал то же самое. Священнослужитель ответил стандартно, как всем, но было заметно, как сочувственно дрогнул взрослый голос. В гнетущей тишине послышалось сдавленное хныканье дитя.
«Не плачь пацан.» — подумал Фёдор — «Пускай плачут дети, чьих родителей твой папаша замордовал. Только у меня на глазах нескольких отмудохали до инвалидности за то чего они никогда не делали. А сколько таких случаев было за всё время его президентства? Подумай об этом, если вдруг займёшь трон Щитти Хагрон. А ещё лучше подумай о том, чтобы сменить подданство и присягнуть на верность мне, коль не хочешь повторить судьбу предка…»
По мере того, как столы для подношений заполнялись, их периодически очищали, сгружая дары в мешки. Были отдельные ёмкости для денег, для изделий из металлов и дерева и для еды. Некоторые прихожане жертвовали живых куриц и коз. Животных сразу куда-то уводили из помещения, в отличии от двух козлят, которые находились здесь с самого начала.
В какой-то момент частота произносимых фраз уменьшилась. Вместо непрерывного потока гостей, между новыми подаятелями появились временные промежутки, которые постепенно нарастали. Это означало, что количество желающих задонатить всё меньше, и близиться час, когда обряд утратит коммерческую ценность. Фёдору было интересно узнать, насколько быстро в таком случае свернётся всё это мероприятие и что последует дальше.
И вот очередной прихожанин бросил пару монеток, те звонко бряцнули об кучу таких же, и прозвучала приевшаяся до икоты речёвка. После этого установился необычайно длинный период без новых обращений, и он ознаменовал переход к следующему этапу.
Несмотря на отсутствие даров со стороны верующих, молитва и музыкальные сопровождение не прекращались. Стоит отдать должное, храмовый чтец помнил наизусть очень большой текст (если, конечно, он не выдумывал его из головы), и за счёт этого представлял последователям культа отличную шоупрограмму. Особой ритмикой пения, он вызывал необычные ощущения у слушателей, успокаивал и умиротворял.
На фоне этого голоса последние партии подаяний сгрузили в мешки, а затем взялись за козлят. Животных зарезали, их кровью что-то окропили, а куски расчленённых тел бросили на огни в чашах перед статуями. Пока прогорала плоть, жрец всё также не умолкал. По изменившейся интонации, небольшим паузам и вздохам становилось заметно, что он уже утомлён непрерывным говорением.
Однако, покуда не завершён ритуал, священнослужитель держал планку и не сдавался. Наверное он был уже староват для таких испытаний. Но почётному умершему всё равно следовало отдать все положенные почести. Не каждый ведь день погибает такая фигура, так что можно и потерпеть.
Последняя строка языческой панихиды повторяла уже знакомую Фёдору фразу: «Глава Хали Маку». Затихли свирели, и хор сотен голосов вразнобой повторил за жрецом заветные слова. Затем прозвучал один удар в барабаны и ворота в святилище закрыли. Большинство духовенства покинуло зал через задние двери. В помещение с покойником осталось всего несколько бокатов, которые притихли. С улицы через окна доносился шум бездельничающий толпы. Верующие в основном вели себя сдержанно, за исключением нескольких индивидов, где-то на задворках.
Следующие часы не происходило ничего, и народ начал помалу расходиться. Какие-то мужчины что-то спрашивали прямо в окна храма, но изнутри им ничего не отвечали.