АдвокатЪ 3 (СИ), стр. 49

— Господин Сычев, — я встал и подошел к нему, взяв за рукав. — Может быть, я дурак, и вы сейчас надо мной смеетесь. Но мне кажется, ваш Морозов вас не уважает. Вы — человек чести, я вижу. Пусть своеобразной, но чести. Вы прямо говорите, прямо действуете. А он… он как змея. Ползает и шипит. И я боюсь, — тут я понизил голос почти до шепота, — что если он мог так поступить с моим отцом, то и вас он не пощадит, когда придет время делить барыши.

Сычев долго смотрел на меня сверху вниз. В его глазах бушевала буря. Наконец он отстранился, прошелся по кабинету, налил себе коньяку — на этот раз полную рюмку — и выпил залпом, не закусывая.

— Вы, Аркадий Ильич, либо очень умный юноша, либо сама судьба вас послала мне в помощь, — глухо произнес он. — Я Морозова знаю восемь лет. Он — лиса. Но в убийцы я его не рядил. Думал, он со мной честен. Выходит, зря думал. Ваш батюшка, конечно, нам мешал, это правда. Земля, вы же понимаете, без него — ничья. Но убивать… — он покачал головой, и я вдруг увидел в его глазах не страх, не злость, а странную, почти человеческую усталость. — Я в такие игры не играю, Аркадий Ильич. И если Морозов вправду замешан… Я сам на него управу найду.

— Господин Сычев, — я крепко пожал его руку, глядя прямо в глаза. Доверять ему я, разумеется, не собирался. Однако впечатление такое хотел оставить. — Я в вас не ошибся.

Он кивнул и отвернулся, уставившись на стену. Такая бурная реакция была не совсем тем, чего я ожидал. Похоже, раскол в компании «кукловодов» куда глубже, чем я предполагал. И правая рука не знает, что творит левая. Я исходил из общего знания природы таких вот «соглашений», особенно на пороге развязки. Когда каждый подозревает каждого. И мне хотелось посмотреть на реакцию Сычева в ответ на полунамек на то, что мой отец, возможно, был убит. А Сычев оказался еще и с принципами. Среди мошенников такое тоже случается. Что ж, тем лучше!

— Значит так, — сказал он наконец, и голос его снова обрел деловую твердость. — Морозову о нашем разговоре ни слова. Вы мне друг, я вам друг.

Я молча кивнул. В общем зале кто-то зааплодировал, должно быть, подали шампанское в честь удачной сделки. Сычев поднялся, хмурый, как туча.

— Вы сказали «Штольц»? — спросил я.

— Что? — Сычев бросил на меня быстрый взгляд.

— Ну, когда я рассказывал вам про отца, вы сказали про Штольца и замолчали, — простодушно объяснил я. — Вы что-то знаете?

— Нет, — резковато ответил Сычев. — Забудьте. Это не имеет отношения к делу.

'Штольц, — мысленно повторил я. — Сергей Аполлонович отправил меня именно к доктору Штольцу за медицинским освидетельствованием, что я в здравом рассудке. Случайное совпадение?

— Вот что, Аркадий Ильич, — сказал Сычев. — Вы хотите доказать свою полезность? Отлично. Я дам вам такую возможность завтра вечером. В управе дают небольшой прием в честь важного гостя. И я хочу, чтобы вы меня сопровождали.

— В качестве кого? — уточнил я.

— Письмоводителя, — чуть подумав, ответил Сычев. — Я собираюсь представиться корреспондентом губернской газеты, так что это не вызовет подозрений.

— Нас туда не приглашали? — спросил я.

— Разумеется, нет! — Сычев улыбнулся. Лицо его снова стало таким, каким я привык его видеть — самоуверенным и насмешливым.

— Корреспондент — неплохая легенда, — сказал я. — Но вы уже давно в Заволжске, вас многие знают. Так что могут с порога заподозрить подвох.

— И что вы предлагаете? — усмехнулся Сычев.

— Курьер для особых поручений, — после недолгого раздумья ответил я. — От какого-нибудь филантропического общества из Казани или Самары. Врываетесь в самый разгар, когда общество уже выпило по первой-второй. Говорите скороговоркой: «Господа, тысяча извинений! Экстренный пакет от княгини N для господина…» Как фамилия виновника торжества?

— Горяинов, — отозвался Сычев.

— «Для господина Горяинова, — продолжил я. — Велено из рук в руки и ожидать устного ответа. Дозволите ли?» Ни один швейцар не задержит человека с казенным пакетом. Вас проводят в кабинет или допустят в залу. Пока вы дожидаетесь «аудиенции» и пьете предложенный «для сугреву» лафитничек, вы уже на вечере. Если родственник удивится и скажет, что не знает княгини — разыграйте искреннее изумление, сверьтесь с бумагой: «Боже, неужели телеграфист перепутал⁈ Примите великодушные извинения…» Пакет тут же запечатываете обратно и ретируетесь. Скандала не будет, ибо благотворительность — дело святое и запутанное.

— Хм… — Сычев усмехнулся. — А вы молодец, Аркадий Ильич! Уверен, мы с вами сработаемся.

«Конечно, сработаемся», — мысленно усмехнулся я.

По дороге до церкви я думал про Сычева и его затею с проникновением на прием в управу. Горяинов, он сказал. Сычев нацелился на эксцентричного помещика. Решение взять меня с собой явно было внезапным. Вряд ли я ему там особенно нужен. Скорее уж он хочет поскорее меня привязать и «прикормить». Особенно сейчас, когда его уверенность в компаньоне пошатнулась.

Церковь Николы ничуть не изменилась с моего первого сюда визита. Каменная, приземистая, с облупившейся местами побелкой. Но мне было нужно не в сам храм, а в небольшое строение рядом, которое служило канцелярией.

Внутри царил полумрак. Единственное окно, забранное кованой решеткой, давало мало света, и помещение освещала керосиновая лампа с зеленым стеклянным абажуром на залитом чернилами деревянном столе.

У стены стоял громоздкий шкаф темного дерева, похожий на аптекарский. За пыльными стеклами виднелись корешки огромных книг. Это и был архив метрических книг. Сам воздух здесь кажется спертым и пропитанным вековой пылью.

Отец Василий, одетый в теплую рясу и старую камилавку, держал в руках медный чайник и собирался пить чай.

Я снял котелок и слегка поклонился.

— Здравствуйте, отец Василий, — сказал я. — Я Аркадий Голенев, помните меня?

— Как же, как же, припоминаю, — отец Василий с неохотой отставил чайник и уставился на меня слегка воспаленными тревожными глазами. — Что тебя на этот раз ко мне привело, голубчик? Опять станете вопросы свои каверзные задавать?

— Нет, батюшка, — я покачал головой. — Выпись мне нужна из метрической книги. О смерти отца. Вроде бы в марте прошлого года это случилось?

— Да, скорбное дело… — отец Василий вздохнул и перекрестился. — Степан! Степан, слышишь? Достань-ка книгу за прошлый, 1887 год.

Дьячок Степан, прикорнувший в уголке, вздрогнул, с грохотом вскочил и начал копаться в шкафу, бормоча под нос:

— За прошлый год… За прошлый… Так, вот она, часть третья, об умерших…

Он извлек тяжелую книгу в кожаном переплете. Обложка потертая, с медными уголками. Степан положил ее на конторку рядом с лампой. В книге сотни страниц, разлинованных от руки. Страницы желтые, шершавые. Дьячок начал их перелистывать, облизывая палец.

— Март… март месяц… Вот она, статья о умерших. Так-с… «Илья Аркадьев сын Голенев, дворянин, сорока двух лет…» Тут.

Я видел слегка угловатые строчки, выведенные коричневыми чернилами. Строчки немного расплылись от времени или из-за дешевых чернил. Дьячок тыкал пальцем в запись, не давая мне самому вчитаться в подробности.

Отец Василий надел очки и прочитал:

— «…Илья Аркадьевич Голенев, в возрасте сорока двух лет. Причина смерти: горячка тифозная. Исповедован и приобщен Святых Тайн. Погребение совершал священник Михаил Воздвиженский с причтом на городском кладбище». Все честь по чести. Ты, Аркадий Ильич, крепись. Бог дал, Бог и взял.

— Вам, Аркадий Ильич, стало быть, гербовую выпись? — деловито спросил дьячок. — Для дворянской опеки или в гимназию?

— Да, гербовую, — кивнул я. — Для опеки и по делам наследства.

— Пиши без помарок, — назидательно сказал отец Василий Степану. — «Выпись из метрической книги…»

Степан обмакнул перо в чернильницу-непроливайку и начал старательно выводить буквы, высунув язык от усердия. Я слушал скрип пера и мерное тиканье ходиков за шкафом. «Очень удобный диагноз, — думал я. — Горячка в эти годы косила людей исправно, и в книге эта запись выглядит сухо и буднично, среди десятков таких же смертей крестьян, мещан и солдат». И погребение быстрое по понятным причинам.