АдвокатЪ 3 (СИ), стр. 53
— И что же стало с той ватагой?
— А то и стало, — Сычев усмехнулся, — что правую руку атамана, опытного медвежатника по кличке Шило, насторожило это дело. Сначала лошади. Откуда у «артельщика» такая роскошь? Потом пропавший полицейский чин. В городе поднялся шум. Шило напрямую спросить побоялся, Полозов был скор на расправу, зарезал бы не глядя. Но Шило был себе на уме. Он понимал, если атаман начал путать мокрые дела с чистыми, да еще и готовит себе пути отступления втайне от других, — пиши пропало.
Сычев поднял взгляд на Морозова и проговорил со вкусом, чеканя каждое слово:
— В ночь перед делом золотого обоза, когда Полозов спал без задних ног, Шило перерезал ему горло прямо в постели. Просто и без затей. Подельники его поддержали. Ватага разделилась, обоз не взяли, а через месяц их всех переловили на Казанском тракте. Полозовская кровь их выдала.
Папироса в мундштуке Дарьи Павловны хрустнула — она сломала ее пальцами.
— К чему вы клоните? — спросила она ледяным тоном.
— Я ни к чему не клоню, сударыня, — Сычев склонил голову набок, рассматривая напряженную спину Морозова. — Я просто вспомнил старый анекдот. Но, знаете, что самое смешное? Всё это дерьмо выплыло наружу именно из-за лошадей. Из-за проклятых лошадей, которые стояли в сарае и ржали на всю округу. Будь Полозов чуть умнее и чуть менее жаден, он бы не стал высовываться с тайными покупками. Сидел бы, как мышь под веником.
Морозов резко повернулся. Лицо его побагровело, глаза сузились. Он был страшен в своем гневе, но Сычев видел, что Всеволод Саввич испуган.
— Ты на что намекаешь, канцелярская твоя душа⁈ — рявкнул Морозов, ударив кулаком по столу так, что лампа покачнулась. — Думаешь, я не вижу твоих экивоков? Думаешь, я буду оправдываться перед тобой, как гимназистка перед директором⁈
— А я разве прошу оправданий? — ласково удивился Сычев. — Я просто подметил, что у тебя, Всеволод Саввич, во дворе, под свежим сеном, кажется, завелась превосходная тройка гнедых.
В гостиной повисла звенящая, готовая лопнуть тишина. Дарья Павловна встала и отошла к окну, отделившись от мужчин стеной молчания.
Морозов тяжело дышал. Он понял, что попался. Отрицать было глупо — Сычев явно видел лошадей сам или через своих ищеек. Морозов посмотрел на свои кулаки, лежащие на сукне стола, разжал их и нехотя, словно выплевывая кость, бросил:
— Допустим. Купил. Это мое личное дело. Для дела может пригодиться… для быстрого отхода, если что пойдет не так. Я не перед тобой отчитываюсь.
— Быстрого отхода? — Сычев поднял одну бровь. — То есть, в случае тревоги, ты планируешь унестись в коляске, оставив нас с Дарьей Павловной ловить извозчика?
— Хватит! — голос Дарьи Павловны хлестнул, как удар бича. — Вы оба. Сейчас не время грызться. Деньги почти у нас в кармане.
Сычев молчал. Он смотрел на багровую шею Морозова, на его жилистые руки, сжимающиеся в кулаки, и не мог заставить себя задать следующий вопрос. Самый важный.
Сычев понимал, что он, мошенник до мозга костей, человек, который может разорить дюжину семей росчерком пера и глазом не моргнуть, никогда не сможет уважать убийцу. Кровь — это грязь. Кровь оставляет следы.
Спросить прямо он не решился. Но взглянув в налитые кровью глаза Морозова, Сычев увидел там смерть. Прямой вопрос сейчас стоил бы ему пули или удара тяжелым пресс-папье в висок.
— Я понял тебя, Сычев, — тихо, почти шепотом проговорил Морозов. Он внезапно успокоился. — Ты просто трус.
— Я не трус, Всеволод Саввич, — так же тихо ответил Сычев, поднимаясь с подлокотника. — Я осторожен. И я предупреждаю: еще одна ошибка, еще одна капля крови, которая долетит до ушей полиции, — и наш куш превратится в виселицу. А я, в отличие от камского Змея Полозова, предпочитаю спать не с перерезанным горлом, а на хороших простынях, в окружении денег.
Сычев развернулся, поправил лацкан сюртука и, не прощаясь, вышел в темную анфиладу.
В гостиной остались двое.