АдвокатЪ 3 (СИ), стр. 48

От автора:

Новинка от Гурова. Я хирург из 90-х. Теперь я в медицине наших дней, где пациента месяцами футболят между врачами. У меня проще: пришёл больным — уйдёшь здоровым.

https://author.today/reader/633019

Глава 20

Наконец он хлопнул ладонью по столу так, что звякнула посуда.

— Ай да юноша! Ай да Голенев! — расхохотался он раскатисто. — Выходит, я в вас ошибался. Вы не просто крючкотвор, вы — делец! Что ж, давайте дружить. Только, чур, уговор дороже денег: я вас в грязь не тяну, вы меня не топите. Маленькая, так сказать, семейная тайна. Вырастут у нас с вами капиталы — тогда и поглядим, кто кого переиграл.

Он протянул мне руку. На этот раз без перчатки.

Я ответил на пожатие, не сводя с него глаз. Расслабляться было рано. Вряд ли он вот так запросто взял и мне поверил. Играет, как всегда. Что ж, я тоже поиграю.

— Рад, что мы друг друга поняли, — я с облегчением выдохнул. — Признаться, я очень боялся начинать этот разговор… Думал, что вы сочтете меня просто амбициозным несмышленышем и предпочтете вести дела с Сергеем Аполлоновичем.

— Боялся, но все равно пришел, так? — Сычев подмигнул.

— Так, — кивнул я. — Я же не слепой и глухой, чтобы понять, что пока я боюсь начинать разговор, дела будут делаться в обход. И когда настанет совершеннолетие, рискую остаться и вовсе ни с чем.

Я говорил быстро, словно меня разом прорвало, и я вываливал на голову Сычева все свои подростковые измышления разом.

— В чем тут интерес Сергея Аполлоновича — понятно, он спит и видит себя важной шишкой, — продолжал болтать я. — Вот только добиться этого он пытается, используя мою землю. Вот вас бы, господин Сычев, это не взбесило?

— Пожалуй, — кивнул Сычев.

— Я когда Никиту встретил, то обомлел просто… — я шумно выдохнул и сжал кулаки. — Этот напыщенный болван одет с иголочки, империалами расшвыривается, а я вынужден обноски донашивать. Будь мой отец жив… — я изобразил горечь и нахмурился. — И в то же время под моим носом проворачивают такие дела… Господин Сычев, умоляю вас, научите меня! Я очень быстро схватываю, и уж точно смогу быть полезнее, чем Никита!

Я болтал, расписывая, какой прекрасной могла бы у меня быть жизнь, если бы мной не помыкали. Играл амбициозного юнца, сообразительного, но наивного. Сычев слушал, кивал, иногда поддакивал.

— … например как с теми орловскими рысаками, что Морозов за поддельные вексели купил, — произнес я как бы между делом, описывая, в каких случаях я мог бы быть полезен. — Как же можно так рисковать перед важным-то делом? Нельзя же так напрямую с акциями-то! Это ведь только кажется, что можно нарисовать какие попало акции и сбагрить их темным провинциалам! А если бы он не таким темным оказался?

— Какими рысаками? — ухватился за наживку Сычев.

— Да с теми самыми, что ваш Морозов за поддельные акции купил, — охотно объяснил я. — А тот мужик прямо в тот же день на биржу и заявился. Его там обсмеяли, что он на фантики повелся, а он тогда…

Глаза Сычева нехорошо блеснули. И вместо вежливого и снисходительного интереса в них зажегся интерес неподдельный и злой. Про рысаков он не знал. Как, скорее всего, Морозов не знал про его лодку.

— Господин Сычев, я понимаю, что это прозвучит самонадеянно, — сказал я, отмечая, что Сычев явно уже не обо мне размышляет. — Но я бы хотел, чтобы вы поскорее меня представили своим… компаньонам.

— Не спешите так, Аркадий Ильич, — Сычев поднял руку ладонью вперед. — Хотите постигать деловую науку? Вот вам первый урок — продолжайте казаться тем, кем все вас считают. Как вы думаете, если Сергею Аполлоновичу станет известно о том, что вы встречались с Морозовым в обход него, он сильно обрадуется?

— Думаю, не очень, — я покачал головой.

— Вы сейчас в очень выгодной позиции, — уверенно заговорил Сычев. — Почти все продолжают относиться к вам как к малолетнему, только единицы смогли разглядеть ваш изворотливый ум.

— И вы среди них, верно? — усмехнулся я.

— Несомненно, — энергично кивнул Сычев. — Поэтому я предлагаю вам вот какую схему, Аркадий Ильич. — Мы не станем допрежь времени никому говорить о нашем разговоре.

— Господин Сычев, я, признаться, рад, что имею дело именно с вами, — изобразив облегчение, сказал я. — Вы человек прямой. С вами хотя бы понятно, на каком ты свете. А господин Морозов мне еще в тот раз не понравился, прошлой зимой.

Сычев прищурился. Его лицо оставалось непроницаемым, но я заметил, как пальцы, сжимавшие сигару, чуть напряглись.

— Морозов к вам ездил? — переспросил он, и в его голосе мелькнула тень, которой он сам, кажется, не заметил. — Когда именно, говорите?

— На святки, я дома на каникулах гостил, — я пожал плечами с видом человека, который не придает этому особого значения. — Когда отец еще был в добром здравии. Морозов мне тогда показался каким-то… слишком уж настойчивым. Он ведь батюшке не только про дорогу говорил. Он ему предлагал какую-то особую бумагу подписать — что-то про доверенность на право ведения дел. Батюшка его выставил вон, буквально за порог вытолкал. А уходя сказал странную фразу. Я ее запомнил, потому что она меня тогда морозом по коже продрала.

Я замолчал, глядя в окно, за которым серые волжские тучи цеплялись за купола собора.

— Какую фразу? — Сычев подался вперед. Его глаза буравили меня насквозь.

— Он сказал: «Вы еще пожалеете, господин Голенев, что не хотите по-хорошему. Время у вас есть, но не так много, как вы думаете».

Повисла тишина. Слышно было только, как в общем зале за стеной кто-то с фальшивым надрывом выводил куплеты из модной оперетки, и стучали ножи по тарелкам.

Сычев молчал. Я видел, как тяжело заходили желваки на его скулах, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в подлокотник кресла. Он думал. Сопоставлял. Перед его внутренним взором проносились, должно быть, все те случаи, когда Морозов что-то недоговаривал, уходил от ответа, ссылался на обстоятельства.

— Господин Сычев, — я нарушил молчание, стараясь, чтобы голос звучал участливо и чуть растерянно. — Я, может быть, зря это сказал? Вы побледнели. Я вовсе не хотел бросить тень на вашего компаньона. Просто странно… Батюшка через полтора месяца умер. Да так внезапно.

— Внезапно… — эхом отозвался Сычев. Он поднялся и подошел к окну, глядя на Волгу. Его спина, обтянутая дорогим сукном, казалась каменной. — Да. Морозов и мне тогда сказал: «Представь, какая оказия, помер Голенев. Бумаги-то мы и не успели подмахнуть. Вот ведь незадача». Он еще сокрушался, что все планы рушатся. И просил меня ускорить дело с опекой.

— С опекой? — я широко раскрыл глаза. — Надо мной?

— Ну да. Чтобы опекун ваш, присяжный поверенный этот, был нам с руки. Морозов хлопотал.

Я удивленно покачал головой, изображая юного простака, который впервые видит изнанку взрослых игр:

— Вот оно что… А я-то думал, опекун сам по себе. Выходит, это Морозов его поставил? Ловко.

Сычев резко обернулся. В его взгляде читалась невысказанная, но уже закипающая ярость. И опять не на меня. Мои слова возымели куда большее действие, чем я рассчитывал.

— Аркадий Ильич, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, словно из бочки. — Вы мне вот что скажите. Только честно. Как на духу. Когда ваш батюшка… умирал… при нем кто-то был? Что вообще произошло?

Я опустил глаза, комкая в руках салфетку. Плечи мои поникли. Я должен был выглядеть как мальчик, которого боль воспоминаний настигает врасплох.

— Я не знаю, господин Сычев, — покачал головой я. — Меня дома не было. Я в гимназии был, в губернском городе. Приехал уже на похороны. Мне сказали, что от тифа.

— От тифа? — повторил Сычев. — От тифа⁈ Значит это Штольц…

Сычев осекся и замолчал. Нахмурился.

Я покачал головой, изображая удивление, продолжая играть роль наивного юноши, который слишком много говорит просто потому, что не понимает, с кем имеет дело.