АдвокатЪ 3 (СИ), стр. 15

Хозяйка ничуть не обиделась. Напротив, она словно ждала этого вопроса, чтобы лишний раз подтвердить и свое реноме, и достоинства дома.

— Какие уж секреты, батюшка. Квартира эта о трёх комнатах: кабинет-гостиная, спальня да столовая-будуар, кухня тёплая с плитой, людская при ней. Дровами дом отапливается, вода из колодца во дворе, но для жильцов носит дворник, — тут она чуть поморщилась, явно вспомнив Кузьмича. — С Александра Сергеевича беру сорок рублей серебром в месяц. По нынешним временам цена божеская, потому как жилец он золотой.

Я невольно присвистнул про себя. Сорок рублей. От гонорара вдовы у меня осталось тридцать четыре рубля. Трехкомнатные апартаменты мне были без надобности, конечно, однако сама мысль обзавестись отдельным жильем показалась не такой уж и абсурдной. Необходимость все время держать в голове, что мою комнату обшаривают, и нет ровным счетом никакой возможности уединения, даже банального шпингалета, изрядно подтачивало силы.

— Дороговато, — честно признался я.

Глафира Никитична посмотрела на меня с пониманием. Она не стала ни хмуриться, ни важничать, а лишь чуть склонила голову набок, как наседка.

— Для молодого человека, начинающего службу, оно, конечно, накладно, — заботливо сказала она. — Вы, чай, не при капиталах. А где вы нынче квартировать изволите?

— В комнате при конторе проживаю, — ответил я. — И думаю, что пора бы уже подумать о жилище посолиднее. До этих хором пока не дорос, но может посоветуете какие-нибудь меблированные комнаты?

Она сморщила нос.

— Знаю эти нумера. Для проезжих коммивояжеров, может, и сойдёт, — сказала она. — Вам, голубчик, надобно искать не квартиру, а пристанище по средствам, но с достоинством.

Глафира Никитична на секунду задумалась, перебирая в уме все явки и пароли уездного города. Глаза ее вдруг хитро блеснули.

— Вот что я вам скажу. Есть у меня на примете один домик. Вернее, не домик, а флигелек во дворе у вдовы протоиерея отца Михаила, что на Малой Соборной. Дом тихий, богобоязненный, двор мощеный, яблони растут. Мебель кое-какая имеется: шкап, стол, диван старый, но крепкий. Дрова со двора, вода в колодце тут же. Матушка-протоиерейша, Анна Захаровна, женщина добрейшая, берет двенадцать рублей в месяц и, ежели попросите, ещё и обедать вас пустит за пять рублей, у неё кухарка готовит отменно.

— А в чем подвох? — прищурился я. — Приличное место по хорошей цене, и простаивает?

— Да никакого подвоха, — всплеснула руками Глафира Никитична. — Прежний жилец, учитель чистописания, зимой еще в Казань перевелся, а Анна Захаровна кого попало к себе на постой не пускает. Но если я за вас словечко замолвлю, примет с радостью. Вы ей понравитесь: воспитание, опрятность, род занятий законный. Скажете, что от меня, и чтоб завтра же зашли посмотреть.

— Спасибо, Глафира Никитична, — совершенно искренне сказал я. — Тогда завтра после визита загляну еще к вам, чтобы бумагу мировому судье составить.

— Мне-то что, я только добрых людей свожу, — отмахнулась хозяйка, но на щеках заиграл румянец.

Она проводила меня до парадного, и я направился на поиски «Волжского Парадиза». Пока что из графика я не выбился, стрелки на часах управы показывали четверть второго.

Найти дом купца Сапожникова оказалось несложно. Вычурный особняк был построен в стиле «дорого-богато» и весь прямо-таки увит деревянным кружевом. Но вблизи становилось понятно, что место это явно знавало и лучшие времена. Краска облупилась, ворота покосившиеся, крыша тоже явно требует ремонта. А вот вход в «Волжский парадиз» я нашел не с первого раза. Колониальная лавка была закрыта, как и парадный вход. Пришлось спрашивать у прохожих. Третьим по счету попался дворник, который, услышав про «Парадиз» сначала оглядел меня с подозрением, потом процедил.

— Ты с бочка-то дом обойди, — процедил он. — Там черная лестница будет, аккурат над бочками с селедкой!

Я поблагодарил дворника и направился в указанном направлении. И услышал, как он вслед мне сплюнул и изрек многозначительно.

— Срамота!

Я поднялся по скрипучей лестнице, пропитанной таким густым рыбным духом, что на середине меня одолели сомнения. А не подшутил ли надо мной дворник?

Но нет. Когда лестница закончилась, я уперся в дверь, на которой блестела начищенными буквами табличка: «Волжское Общество Любителей Драмы и Комедии».

Я приоткрыл дверь и зашел внутрь.

Сам зал для собраний и репетиций похоже когда-то была трапезной. Бревенчатые стены сплошь затянуты темно-вишневым бархатом. Газовый рожок переделан под хрустальную люстру «под венецианский стиль», явно работа местного стеклодува, но бликует ярко. В простенках стоят бутафорские античные колонны из крашеного картона, даже на вид неустойчивые.

Судя по афишам, публику здесь ожидают по четвергам, сейчас же в просторной трапезной находилось всего несколько человек. Которые настолько жарко спорили, что даже сначала не заметили моего вторжения.

— … ставить «Бесприданницу» на нашей сцене — это моветон, — вещала манерным голосом женщина необъятных размеров. Она сидела в единственном на единственном настоящем вольтеровском кресле, а перед ней стоял сундук, из которого свешивались рукава камзолов екатерининских времен и перья страуса. Она ловко штопала кружевной воротник. — Волга за окном, Волга на сцене. Где же полет фантазии? Публика хочет Испанию! Кастаньеты!

— Испания. Испания… — пробормотал худощавый мужчина, всем видом косящий под юнца с пенсне на кончике тонкого длинного носа. У него на коленях альбом в бархатной обложке, и ворох афишек, которые он старательно туда вклеивал. — Кстати, Осип Маркович, вы починили трос для вознесения Маргариты?

— Починишь тут, когда мамзель Карасик в прошлый раз на рахат-лукуме раздобрела так, что ангелы на колосниках молились, лишь бы удержать, — отозвался отставной унтер с бакенбардами в виде котлет. — Буду менять на корабельный канат. А ваш Дон Жуан, — тут он покосился на юношу с поэтическим видом сидящего на подоконнике, — шпагу опять сломал, я чинить не буду, пока не даст на водку.

В ответ на это, молодой человек гордо вздернул подбородок и поправил волосы на виске. На фоне окна четко обозначился его профиль. И рука, на которой не хватало мизинца.

— Прошу прощения, что отвлекаю от муз, — громко сказал я, и вся компания вздрогнула и уставилась на меня. — Я хотел бы поговорить с мсье Жюлем.

— А по какому делу, мсье? — тут же отозвалась дама. — Уж не вексель ли ко взысканию?

Щеголь без мизинца тем временем соскочил со своего места и бочком двинулся вдоль затянутой бархатом стены. С этой публикой надо обращаться нежно, как с хрустальными фигурками. От слова «вексель», произнесенного дамой в кресле, все явственно побледнели.

— Ни в коем случае, мадам, — улыбнулся я покачал головой. — Всего лишь небольшой приватный разговор. Видите ли, моя младшая сестра — его большая поклонница. И у нее скоро день рождения. Мне бы хотелось ее порадовать и устроить их «случайную» встречу. А если мсье Жюль сочтет это неприемлемым, то возможно ли подписать афишу…

Выдумывая на ходу историю про сестру, я внимательно наблюдал за лицами. Раскрывать истинную причину своего визита я никому, кроме, собственно, Жюля Карманова не собирался, как и устраивать беготню с погоней.

На словах про подпись на афише юноша с отсутствующим мизинцем остановился и даже шагнул ко мне.

— Вот видите, mes amis, юные сердца не обманешь! — гордо произнес он. — Они видят, в ком настоящий талант, а в ком только кривляния балаганные!

— Жюль, но кто говорит о кривляниях? — возмутилась женщина в кресле.

— А разве не вы в прошлый четверг сказали, что мои манеры оставляют желать лучшего? — юноша снова поправил волосы и принял томный вид.

— Так мсье Жюль — это вы? — уточнил я.

— Конечно же я, что тут непонятного⁈ — оскорбленным тоном воскликнул Жюль.

— Можем мы приватно поговорить? — спросил я. — Речь все же пойдет о вашем гонораре, такие вещи не пристало обсуждать публично.