Ювелиръ. 1812. Париж (СИ), стр. 67

После завтрака, убрав все три наброска, я отправился к Жозефине.

Принимала она в малой гостиной. Французская императрица сидела за письмами, рядом дымилась чашка чая, и все вокруг дышало уютом. Едва я вошел, она отложила письмо и нахмурилась, быстро оглядев сначала мое лицо, потом папку и снова лицо.

— Вы в постели-то ночью были, Григорий?

— Был, Ваше Величество. Заглядывал ненадолго.

— И долго длился этот визит?

У нее хорошее настроение, это хорошо. Пришлось признаться, что со сном как-то не задалось. Жозефина отложила оставшиеся письма, явно собираясь напомнить и про советы врача, и про покой для больной руки.

— Вы же сами просили подумать над заказом, — перехватил я инициативу.

— Но не до рассвета же!

— Хорошая идея — капризная гостья. Бросишь на полпути, потом ищи ее…

Жозефина указала на кресло. Всерьез ругатьсяя императрица, похоже, не умела, однако за моим плечом следила с беспокойством. Я сел и положил листы с эскизами на стол.

— Заказ я беру.

— Ну, хоть бессонница была не напрасной.

— Вот сейчас и выясним.

Начал я со «Света». Жозефина придвинула лист поближе. Некоторое время мы молчали: в хороших парюрах она разбиралась вроде бы неплохо. На рисунке диадема, серьги и колье составляли единый гарнитур. Крупные бриллианты я собрал ближе к лицу, оправу сделал предельно легкой, почти призрачной.

— Хотите пустить в дело старые камни? — спросила она.

— Если позволите. Докупим новых совсем немного. Старая огранка здесь даже пригодится, камни разные, и каждому в этом кружеве найдется свое место.

Жозефина осторожно провела пальцем вдоль линии колье, почти не касаясь бумаги.

— Издалека покажется, будто на коже осела роса.

— В том и задумка. Шаг-другой — металл теряется, остается один блеск.

Она снова посмотрела на диадему. Уголки губ едва дрогнули.

— Красиво, Григорий. По-настоящему красиво.

— Но?

— В таком гарнитуре только для государственного портрета сидеть. А их у меня, — она вздохнула, — уже девать некуда.

Возразить было нечего, ночью та же мысль успела и меня посетить, хотя где-то внутри теплилась надежда, вдруг императрица окажется менее требовательна к собственному величию?

— Значит, «Свет» не подходит?

— Для этого случая — да.

Я накрыл первый рисунок вторым. Розу Жозефина сразу узнала.

— Мальмезон?

— Он самый.

Конструкцию бутона пришлось отдельно объяснять. При движении цветок должен был слегка вздрагивать, будто живой, основную ветку я собирался закрепить жестко, чтобы хозяйка могла спокойно танцевать и не ждать от украшения какой-нибудь подлости посреди бала.

Жозефина придвинула лист ближе.

— А что с цветом?

— Хочу развести оттенки. В середине сделать гуще, темнее, к краям дать нежнее. Только сначала придется перетряхнуть ваши шкатулки и посмотреть, чем нынче богаты парижские лавки.

— Рубины?

— Они, шпинель, розовые топазы. Можно пустить немного мелких бриллиантов, чтобы поймать свет. Здесь важнее общий тон, цена каждого камня погоды не сделает.

«Розу» Жозефина долго не выпускала из рук. Я уже прикидывал, что придется искать в первую очередь, когда она все-таки положила рисунок на стол.

— Будь мне нужна просто брошь, — сказала она очень серьезно, — на этой я бы и остановилась.

Пару секунд я переваривал столь вежливо поданный отказ.

— Вы ведь просили украшение, Ваше Величество.

— Да. Только, кажется, сама толком не понимала, чего прошу. — Она снова покосилась на цветок. — Здесь все верно. Вчера мне хотелось вещи лично для себя, и вы ее придумали. Значит, ошиблась я в самом желании.

Приятно, конечно, узнать, что мастер не сплоховал. Вопрос, правда, от этого никуда не делся.

— Третий смотреть будем?

— Обязательно.

«Жемчужную вуаль» она изучала подольше. Поворачивала лист, просила показать, где заканчивается ожерелье, как пойдут нижние ряды. Пришлось встать и показать: верхняя нить ложится у основания шеи, ниже жемчужные дуги спускаются к ключицам. Крайние застежки я собирался спрятать в складках платья и прикрыть бриллиантовыми накладками.

— Хотите сказать, — прищурилась Жозефина, — по наследству такую вещицу уже не передашь? С другой женщины она попросту сползет?

— Снять можно без труда. Только сидеть будет как чужое платье. Я каждый изгиб под ваши плечи вымерял.

— И под вырез?

— Да. Платья меняйте сколько душе угодно, лишь бы крой оставался похожим.

Жозефина поднялась и остановилась перед зеркалом, то поглядывая на рисунок, то примеряя его к собственному отражению.

— Ну-ка, покажите еще раз нижний край.

Я снова обозначил линию на своих плечах. Она сразу кивнула.

— Такого у меня точно не было.

— Это добрый знак?

— Добрый.

После судьбы первых двух эскизов радоваться я не спешил. Жозефина вернулась в кресло, разложила перед собой все три листа и надолго задумалась. Плечо тем временем разнылось и мне пришлось осторожно менять положение руки, пытаясь хоть немного его утихомирить. Наверное это все от бессонной ночи, организму нужен покой и энергия, а я его загонял в творческом угаре.

— Я должна извиниться, Григорий, — сказала она.

Вот уж чего я не ожидал.

— Это еще за что?

— Вы всю ночь трудились, исполняя мой каприз, а утром выясняется, что каприз был… неверным.

Я усмехнулся.

— Обычное дело. Заказчик — существо переменчивое.

— Часто вам так «везет»?

— Регулярно. Хороший мастер за такое не дуется. Начинает расспрашивать.

Жозефина улыбнулась, потом снова посмотрела на эскизы — уже совсем иначе, собранно.

— «Свет» хорош для церемоний. Розу я у вас рано или поздно вытребую. А «Вуаль» заставила задуматься, сколько вообще существует способов носить камни. Все три работы удачные.

— И все-таки ни одной вы не выбрали.

— Потому что каждая крутится вокруг меня.

Я нахмурился.

— Вы и просили личную вещь.

— Вчера мне именно этого и хотелось. — Жозефина сдвинула «Розу» к остальным. — Сегодня уже мало.

Никогда не пойму женщин.

— Хорошо. Тогда давайте разбираться, чего вам хочется на самом деле.

— Пожалуй.

Минуты две мы молча сидели. Жозефина перебирала эскизы, я прикидывал, куда ее теперь занесет. Утешало, что четвертый вариант прямо здесь пока никто не заставлял рисовать.

Наконец она подняла глаза.

— Скажите-ка, Григорий, вы умеете делать только то, что женщина может на себя надеть?

Поддела она меня знатно. Даже любопытно стало: это уже вызов?

— Одними украшениями мое ремесло не ограничивается. — Я сдержал раздражение. — Только зачем вам, женщине, заказывать ювелиру вещь, которую нельзя надеть и показать свету?

Жозефина понимающе усмехнулась и придвинула ко мне чистый лист бумаги.

— Вот это нам и предстоит выяснить.

По старой привычке начали со шкатулки. Я успел наметить крышку с эмалевыми вставками и несколько хитро устроенных отделений, когда Жозефина покачала головой.

— Полноте, Григорий. Шкатулок у меня на три жизни вперед.

Спорить не хотелось. Я перечеркнул набросок двумя резкими линиями и предложил раму для портрета.

Жозефина искренне рассмеялась.

— Помилуйте! Если в Мальмезоне появится еще один мой портрет, гости заподозрят меня в нескромности.

Я нахмурился. Перебирать кабинетные безделушки пришлось долго. Вскоре стало ясно, что мы ходим по кругу. Дорогой ларец, хоть всю императорскую казну на него изведи, останется ларцом. Кубок, так густо усыпанный камнями, что пить из него боязно, со временем отправят в шкаф.

Жозефина остановилась у окна. Я остался в кресле и покрутил перо между пальцами. За стеклом лежал застывший зимний сад: дорожки чисто выметены, на голых корявых ветвях толстым ровным слоем держался снег.

— Я хочу оставить здесь что-то свое, — проговорила она, не оборачиваясь.

— В Мальмезоне?

— Именно. Чтобы это не досталось дочери как часть наследства и не вышло из моды вместе с очередным платьем. Хочется, чтобы через сто лет вещь по-прежнему видели здесь.