Ювелиръ. 1812. Париж (СИ), стр. 22

Мюрат слушать не стал. Пришпорив коня, он поднял руку к эскадронам:

— Первые эскадроны — за мной! Кто готов — в атаку! Остальные пусть догоняют.

Даву сцепил зубы. Крик при подчиненных превратил бы последние минуты в цирк, поэтому он обернулся к Бертье:

— Вам нельзя идти с первой волной.

Бертье аккуратно сложил записку и передал адъютанту.

— Когда найдут императора, Мюрату понадобится голова штаба. Иначе он положит людей у ворот и ничего не добьется.

— Дождитесь хотя бы пехоты.

— Тогда мои приказы потеряют всякий смысл.

Начальник штаба говорил с усталостью. У гати ему надо было за секунды решать, куда выводить императора, чем прикрывать отход и как удержать солдат от шальной пули по дому.

— Русские бьют по старшим офицерам, — вполголоса напомнил Даву.

— Значит, нас там уже заждались.

Даву прекратил спор. Мюрат увлекал людей вперед, Бертье собирался удержать этот рывок хоть в каких-то рамках. Оставалось придать безумной атаке подобие порядка.

Маршал стал отдавать команды:

— Батальоны — за мной к боковой дороге. Саперов — к изгороди. Артиллерии бить только по забору и укрытиям, по дому не стрелять! Курьера к Нею. Пехоте держать строй. Кавалерия забьет гать — обходите справа по болоту!

Офицеры помчались исполнять приказ. У гати строй неизбежно смешается, особенно рядом с Мюратом, который всякую атаку умел превратить в свалку.

Последним тронул коня Бертье. Вокруг него собрались адъютанты и штабные. В авангард он не полез: начальник штаба нужен только после прорыва. Даву сомневался, позволят ли русские прорваться.

Мюрат сорвался с места, увлекая эскадроны и «охотников». Все уже почуяли, что впереди решается судьба империи. Имени Наполеона вслух не произносили, одного вида Мюрата и Бертье солдатам хватало, чтобы оценить масштаб заварухи.

Когда первая волна скрылась за поворотом к мокрой дороге, Даву вскочил в седло и бросил последний взгляд на лазарет с Саламандрой. При катастрофе мастер останется единственным оправданием. А в случае спасения императора он станет ключом к его будущему.

Пришпорив коня, Даву двинул пехоту следом. Впереди летел Мюрат, за ним ехал Бертье со штабом, и теперь маршалу предстояло превратить общий приступ отчаяния в подобие военной операции.

* * *

Фигнер.

Трижды Фигнер требовал новостей о карете и трижды слышал что верховые ушли, на почтовом дворе глухо.

Ругаться смысла не было, в боевой суматохе крепкое словцо помогало не всегда. Пока Наполеон сидел под охраной в боковушке, а Иван караулил дверь, майор лихорадочно расставлял пехоту вдоль забора. Казаки уходили в обход низины по левому флангу. Каждый занимался своим делом, и все же с каждой принесенной доской, с каждым торопливо заряженным ружьем французы получали еще несколько драгоценных мгновений.

Доставить Бонапарта к своим и запереть под замок оказалось половиной дела. Свежих коней и конвоя не было, поэтому весь успех стоил не дороже дырявого сапога. На войне такая малость частенько решает итоги боя.

У самой двери на лавке сидел Иван. Трость он прислонил к плечу, ладонью накрыл рукоять ножа. Гонка по гати выжала его досуха: плечо мелко подрагивало, лицо осунулось и потемнело. Спокойствие во взгляде доходило до жути. В разведке Фигнер ценил такое хладнокровие.

Подойдя вплотную, Фигнер понизил голос, чтобы не смущать караул:

— Рано.

Иван медленно поднял глаза.

— Пока держим двор, он нужен нам живым, — повторил Фигнер. — Если припрет совсем — я дам отмашку.

Ответа не последовало. Иван и прежде говорил мало; сейчас словно весь затвердел. Убрав ладонь с ножа, подвинул трость ближе к себе. Отлично, приказ услышан, до пленника Иван пока не доберется.

В комнате Наполеон сидел на лавке, стянутый ремнями. Путы проверяли дважды. Рустама устроили у стены: руки впереди, через локти пропущен ремень, прикрепленный к железной скобе в полу. Так мамелюка было легче держать под ружьем. Фигнер лично дернул узел на плече пленника и обернулся к солдату:

— Гляди в оба. Рукой шевельнет — бей прикладом.

— Слушаюсь, ваше благородие.

— На Бонапарта не глазей. В Петербурге на него насмотришься. Твоя забота — вот этот черт.

Смутившись, караульный перевел ствол на Рустама. До того он слишком часто косился на императора, чем мамелюк наверняка собирался воспользоваться.

За щелястыми досками амбара лежал Пахомов. Заглянув к нему напоследок, Фигнер увидел знакомую работу: раненый стрелок дышал часто и неглубоко, придерживая перетянутую руку, двое парней из Отряда готовили пневматику. Ствол покоился на мешках, в баллоне держалось нужное давление, патроны лежали под рукой.

— Увидишь кого из маршалов — решай сам, — бросил Фигнер. — Но главный выстрел побереги.

Пахомов, не отрываясь от щели, едва заметно кивнул:

— Если кто полезет на рожон — его и без меня уберут. Вы за теми смотрите, к кому курьеры липнут. Тщеславных тут много.

Угол рта у Фигнера дрогнул. Даже после потери крови Пахомов соображал за двоих.

С края низины донесся истошный казачий крик.

Фигнер выскочил во двор. Он все же выругался — грязно, многоэтажной конструкцией. По мокрой низине к ним катилась серая масса всадников; впереди мелькали перья и золото мундиров. Разведывать подступы французы не собирались. Они шли прямо к цели.

У ворот майор коротко перекрестился и вскинул руку:

— К забору! Подпустить в упор! По моей команде!

Фигнер остался у крыльца. Пехотой командовал майор, за людьми Саламандры и комнатой с пленником отвечал он. Падет забор — дверь придется держать до последнего патрона.

Справа ударили первые залпы, после которых низину затянуло пороховым дымом. Пришпоренные кони сразу увязли в мочажине. Всадники орали, офицеры вытаскивали передних на сухую полосу, по флангам стрелки били из пневматики. В ружейном грохоте ее работу почти никто не различал, зато люди падали один за другим: трубач выронил горн, адъютант ткнулся лицом в гриву, офицера в синем мундире затоптали в сутолоке.

Майор быстро понял, как использовать стрелков Отряда, и велел пехоте выбивать остальных. Казаки огрызались с флангов, избегая рубки.

Французы продолжали переть.

Они шли за своим богом, и каждая потеря добавляла ярости. Обычный отряд уже откатился бы в ожидании пушек; эти лезли напролом. Приказ гнал их вперед ведь, если упустят императора — рухнет весь знакомый мир.

Вперед вылетел Мюрат.

Короля Неаполя выдавали ослепительный мундир и отчаянная храбрость, которая прекрасно заменяла его солдатам здравый смысл. Он лез в самое пекло и тащил эскадроны за собой.

— Его! — гаркнул майор стрелкам. — По коню бейте!

Три ружья грохнули разом, сбоку хлестко щелкнула пневматика. Конь под Мюратом споткнулся, адъютант рядом свалился замертво. Свита облепила короля, пытаясь оттащить назад, однако вскоре его мундир снова показался в дыму: Мюрат уже сидел на другом скакуне и гнал людей к самому двору.

Теперь били отовсюду: от забора, из-за телеги, от колодца. Мюрата тряхнуло, он качнулся в седле. Один из офицеров бросил повод и ухватил короля за плечи. Яркие перья исчезли среди мундиров; раненого то ли выносили, то ли старались закрыть телами.

Французы взвыли. А к избе начали подходить русские из тылов.

Часть французов бросилась выручать Мюрата, остальные с удвоенной яростью рванули к дому. Майор начал отводить людей ко второй линии. За забор уже цепляться не имело смысла. Пехотинцы пятились, стреляя почти в упор, а у ворот повалили телегу, выигрывая еще минуту.

Фигнер рванул к двери.

У сарая прорвались трое. Первый полез в пролом, второй выстрелил в солдата на крыльце и кинулся к боковой комнате. На ступенях Фигнер перехватил его. Сабля мазнула по плечу, рука онемела, однако удар прикладом снизу вверх швырнул француза затылком в косяк.

Дверь в комнату рванули сразу с двух сторон.

Один караульный отвлекся на шум снаружи, второго сшибло створкой, когда в нее врезался француз. Солдат отлетел, висевший у пояса нож звякнул об пол и скользнул к лавке.