Ювелиръ. 1812. Париж (СИ), стр. 21

— Прикрыли бы ему лицо что ли, али в форму нашенскую переодели, — бросил он.

Фигнер задумчиво махнул головой, соглашаясь. Он буркнул, указывая на автомобиль:

— Дальше не пойдет. Протянет версту и сдохнет. Встанем прямо на тракте со всем этим добром.

Теперь майор смотрел на машину.

— Телега?

Фигнер мотнул головой:

— Слишком на виду. И так слишком заметно, а в телеге через час об этом будут знать все обозы, через два — французы.

— Свободных телег все равно нет, — вставил адъютант. — Начнем снимать раненых — шум поднимется, привлечет внимание. Дескать французскому императору нужнее, чем нашим.

Майор принял решение:

— В дом его. В боковую комнату, окна заколотим, двойной караул и ждем карету.

К «Авроре» подошли трое офицеров. Старший долго всматривался в лицо Наполеона, затем стащил фуражку, перекрестился и торопливо надел ее обратно, словно устыдился собственного испуга.

— Он, — выдохнул он.

Наполеон резко бросил что-то, но через ткань было не понятно, зато тон поняли все. Майор сразу подобрался.

— Поднимайте. Аккуратно. Ремни проверить.

Тяжело опираясь на саламандру, Иван подошел к пленнику. Стрелки подхватили Наполеона под локти, а Иван собственноручно проверил узлы на запястьях. В таких делах халтура стоила жизни; уважения к императорскому титулу у него не было. Рустама повели следом. У порога Фигнер придержал майора:

— Мамелюка заприте отдельно, но рядом.

— Зачем?

— Во дворе вокруг него соберутся любопытные. Уведете далеко — начнет рваться к хозяину. Пусть сидит под ружьями и видит хозяина. Так спокойнее.

В боковой комнате воняло сыростью, на столе валялись хлебные крошки, в углу стоял мешок. Стол вынесли, оставив одну лавку. Наполеона посадили так, чтобы караул видел каждое движение его рук, и забили окно доской. Рустама устроили у стены, потуже затянув путы; между пленниками встали два стрелка.

Вскоре привели Пахомова.

Его берегли и собирались при первой возможности отправить в тыл. Пока подводы не нашлось, двое вели раненого под руки, третий нес чехол с пневматикой. Выглядел Пахомов паршиво: мокрое от пота лицо, перетянутая рука, ноги едва волочатся.

Окинув взглядом распотрошенную «Аврору» и охрану у дверей, он спросил:

— Где встать?

Майор хотел отослать его к лекарю, однако Фигнер вмешался:

— В амбар его. К щели, что на гать выходит. Если кто из французов сунется — бить по командирам.

Пахомов радостно потер пневматику. У узкой щели ему подложили под ствол мешки, рядом стрелок занялся баллоном. Устроившись боком и почти не пользуясь раненой рукой, Пахомов осмотрел мокрую низину.

Иван вернулся к машине. Получив кружку воды, выпил пару глотков, остатком смочил тряпку и прижал ее к раскаленному металлу. При попытке дать малый ход — тряхнуло, в передаче взвизгнуло железо. Все, приехали. «Аврора» свое отслужила. Он размышлял о том надо ли уничтожать машину или ее удастся оттянуть вглубь.

Во дворе работали на износ. Одни латали забор, другие оттаскивали раненых. Казаки ушли в дозор за ворота, верховые поскакали за каретой. Фигнер расставлял людей, отдавая команды коротко, по делу. В эту суету Иван не лез, занимался только распоротым боком машины и все же то и дело поглядывал на дверь, за которой заперли «корсиканское чудовище».

Карета задерживалась. Другие «Авроры» сюда уже не приедут, телега выдаст пленника. Ударь французы сейчас, двор придется держать горстке казаков и раненому Пахомову. Да еще и Ивану.

Иван сжал рукоять ножа.

Если французы ворвутся раньше, чем приведут коней, Иван оставит машину и пойдет в дом к пленнику, чтобы самому поставить точку в этой истории.

* * *

Даву.

У разбитой изгороди Даву собирал сведения. Жандармы держали в оцеплении пленных и раненых, а к маршалу по одному подводили тех, кто успел заметить русскую машину.

Драгун с рваной раной на щеке твердил о железной повозке, скрывшейся за гатью. Пехотинец клялся, что разглядел связанного человека в сером сюртуке. Егерь упомянул мамелюка рядом с пленником, раненый сержант повторял странное слово «Саламандра», которым русские называли своего предводителя. Еще один солдат бормотал о странных звуках, после них офицеры падали в грязь, хотя ни дыма, ни грохота никто не замечал. Наконец двое свидетелей подтвердили, что раненого начальника русских стрелков вывезли по воде.

Отсекая горячечный вздор, Даву оставлял совпадающие подробности. В бою страх дорисовывает людям всякую чертовщину.

Железная повозка ушла за гать, пленника охраняли с особым тщанием, рядом находился мамелюк.

Значит, в передовом дворе русского арьергарда держали именно Наполеона.

Саламандра попался. Толстой находился у жандармов. Фигнер вместе с возчиком успел прорваться на первой машине.

Для решения Даву этого хватало.

Отправив последнего солдата к врачам, маршал подозвал адъютанта.

— В лазарет. Русского мастера беречь. Не бить, не допрашивать, даже не пугать без моего личного слова. Пусть русский переводчик не отходит от пленных ни на шаг.

Адъютант козырнул.

— И за бабой, которую нашли с ними, — добавил Даву. — Проследите до русских.

Говорил маршал канцеляритом и сжато, хотя внутри неприятно саднило. Русская женщина в мужском платье рядом с Саламандрой и Толстым сулила еще одну неприятность. Поползи по армии слух, что девки добрались до самого Наполеона, позора не оберешься.

В лазаретном фургоне сидели связанные с Саламандрой, случайным сбродом такая компания быть не могла. Пленных надо было разделить, выслушать каждого и сохранить живыми, особенно русского ювелира-мастера.

Саламандра требовался живым, да. Из него можно было вытянуть секрет машины, тактику стрелков, имена людей Толстого и маршрут «Авроры». При нужде Даву допустил бы пытки мастера. Но пока калечить пленника было рано. Истерзанный русский мало годился в подарок следующему императору; целый и разговорчивый мог послужить оправданием, ключом к тайне и главной добычей. Он понадобится всем в Париже, кто захочет понять, каким образом русские сотворили невозможное.

Вернувшись к карте на крышке ящика, Даву восстановил положение русских: мокрые подступы, узкая гать, за ней почтовый двор на линии отхода. Долго они там не просидят. Им кровь из носу нужно время, чтобы надежно передать драгоценного пленника. Пока русские мешкали, у французов оставался шанс.

Мюрат уже закинул ногу в стремя. Среди адъютантов он нетерпеливо терзал луку седла, всем видом давая понять, что пехоту ждать не станет. Этот час загнал короля Неаполя в личный тупик. С исчезновением Наполеона его корона, маршальский жезл и весь золоченый блеск превращались в милость, которую сегодня дали, а завтра отобрали.

У штабного ящика держался Бертье, стягивая к себе офицеров. К гати он пока не рвался. Плен Бонапарта означал для него еще и армию, внезапно лишившуюся единой воли. Корпуса станут ждать, маршалы потянут каждый в свою сторону, а любой слух развалит дисциплину.

Даву показал на карте два направления удара.

— Пехоту направляем сюда. Артиллерию — на фланг. По этому дому не бить. Кавалерии за гать не соваться, пока точно не поймем, где император.

Мюрат все же вскочил в седло.

— Ваша пехота опоздает.

— Кавалерия просто утонет в этой гати.

— Значит, поедем быстрее ветра!

Даву поднял на него тяжелый взгляд. Мюрат давно принимал всякое предупреждение за личный вызов. Его безрассудство порой спасало сражения.

— Ваш рывок даст русским время, — отрезал Даву. — Ворветесь во двор беспорядочной толпой, и живым они его не отдадут.

Мюрат вспыхнул:

— Пока мы будем наводить порядок, его увезут к Барклаю!

Бертье поднял голову от бумаг.

— Или к Багратиону. Тогда речь пойдет уже о плененном государе и переговорах между монархами.

Эти слова заставили офицеров у карты задуматься. Стоило русским генералам официально принять Наполеона, и дорожная катастрофа становилась политическим фактом.