Высота памяти (СИ), стр. 29

Старший команды спрыгнул у штабной избы, отдал Гришину планшет и документы. Докладывал вполголоса. Машину нашли в овраге восточнее места боя. Сомнений, кто сидел в кабине, не было. О том, что осталось от И-16, капитан спросил отдельно; ответ выслушал и велел занести потерю в донесение.

Дёмин стоял рядом со мной. В руке у него была та самая тетрадь. На вчерашнем развороте под фамилией Соловьёва оставалась пустая строка для показаний спасённого ведомого.

Ведомый пришёл сам. Его И-16 со вчерашнего вечера стоял на козлах: техники сняли искромсанный элерон, под крылом лежали светлые обломки нервюр. Лётчик остановился перед Гришиным, доложил по форме, но дальше сбился.

— Не торопись, — сказал капитан. — Говори только что видел.

— После первого захода мотор у меня дымить начал. Тяга падала. Товарищ Соловьёв спустился, встал сверху-слева. Велел тянуть к своим. Первого немца отогнал. Потом ещё двое сверху пришли. Я их поздно увидел.

Он посмотрел на брезент в кузове и замолчал.

— Соловьёв мог уйти? — спросил Дёмин.

— Один — мог. Наверное. Со мной остался. Я потому и вышел.

Последнее он произнёс сердито, будто кто-то уже успел приписать ему чужую смерть. Дёмин раскрыл тетрадь на ладони. Карандаш у него задержался над строкой.

— «Мог уйти» не пишем, — сказал я. — Этого никто не проверит.

Ведомый резко повернулся ко мне.

— Я же говорю: из-за меня остался.

— Пишем: остался с повреждённой машиной, прикрыл от первого захода, ведомый вышел. Этого достаточно.

— Для чего достаточно?

Я не нашёл ответа, который не прозвучал бы обидой. За жизнь — нисколько. Для разбора — полностью.

Дёмин написал и дал лётчику прочесть. Тот прошёл строку дважды, вернул тетрадь.

— Всё так.

Под брезентом лежал человек, который сделал всё так. Эта формулировка не вернула его и не объяснила, почему вторая немецкая пара сохранила высоту, пока мы расходовали себя внизу. Зато она не позволяла превратить Соловьёва в удобного покойника, на которого можно свалить ошибку живых.

Хоронили его и Хромова к вечеру, на опушке за стоянками. Место братской могилы выбрал Гришин. Писарь ещё до построения перепроверил фамилии и звания; рядом с землёй лежала дощечка, на которой вывели две строки. Краска в фамилии Соловьёва ещё блестела.

Лунин пришёл с перевязанными ладонями и встал возле техников. Лопату ему не дали. Он раз попробовал поправить край бинта зубами; моторист рядом молча перехватил его запястье и сделал сам. Старшина не поблагодарил, только перестал мешать.

Гришин назвал обоих по имени и званию. Сказал про выполненную задачу и про уцелевшую переправу. Не сказал, что потери были не напрасны. Я был ему за это благодарен.

Когда тела опустили, отделение у края опушки дало три холостых залпа. Первый прокатился над полем и вернулся от леса редким эхом. На втором кто-то позади меня вздрогнул. Третий оказался короче остальных: одна винтовка запоздала, и отдельный сухой щелчок догнал общий уже после тишины.

Землю засыпала назначенная команда. Ведомый Соловьёва стоял рядом с Дёминым и смотрел, как исчезает брезент. Я держал пилотку в руке. Под ногтями ещё оставалась тёмная кайма после того, как мы вытаскивали Хромова из кабины; вода и щётка взяли не всё.

В старой тетради имелись два результата одного боя: Соловьёв сохранил ведомого, Хромова мы не сохранили; шесть других машин вернулись, две требовали ремонта, две не подлежали восстановлению. Из этих строк нельзя было вывести, сколько людей пара «спасла бы» при другом строе, потому что для такой арифметики не существовало второй войны, проведённой рядом при тех же высоте, солнце и решениях противника.

Я мог записать лишь то, что сделал сам: разгрузил машину прежде, чем потерял сознание, на несколько секунд открыл внешний сектор, после чего Хромов попал под очередь. Если бы я продолжил тянуть, дальше начинался не факт, а удобная пытка: успел бы; не успел бы; потерял бы сознание; убил бы нас обоих. У этой пытки было сколько угодно ответов, и ни одного проверяемого.

Раннюю разгрузку мы оставили правилом, а рядом дописали порядок подхвата внешнего сектора. Так исправляют порядок после отказа: сохраняют то, что удержало машину в воздухе, и закрывают обнаруженную щель. Моей доли в случившемся это не отменяло; следующий ведомый зато получал лишний шанс.

После команды «разойдись» люди потянулись к стоянке. Там ждали две повреждённые машины и вечерние работы. Спасённый лётчик задержался у дощечки, потом догнал нас с Дёминым.

— Товарищ младший лейтенант, — окликнул он меня. — В строке про Соловьёва так и останется?

— Останется.

— Чтоб не написали, будто оторвался?

— Не напишут.

Он ушёл, приняв ответ. Это было единственное обещание, которое я мог дать у свежей земли и выполнить собственными руками.

Утром девятнадцатого Гришин собрал нас в штабной избе: Дёмина, меня и двух ведущих, которым предстояло первыми поднять новые группы. На столе лежала карта вчерашнего боя. Костяшки капитана один раз ударили по краю стола.

— До особого указания, — сказал он, — уставный клин из трёх машин для боевых вылетов отменяю. Основной порядок эскадрильи строим из пар. Меньшая единица — ведущий и ведомый. Группы — четыре, шесть, восемь машин, сколько даст исправность и задача. По одному к паре не пришиваем.

Он оглядел нас, задержался на каждом.

— Это не награда Соколову и не памятник погибшим. Приказ мой. Отвечаю я. Теперь докажите, что он не красив на бумаге, а годится в воздухе.

Один из ведущих, старший лейтенант с серым от пыли воротником, ткнул пальцем в схему.

— Восьмёркой понятно. Четыре пары. А если исправных шесть и бомбовозы идут большой группой? Верхнюю пару оставим — в первую атаку войдут четверо.

— Именно, — сказал Дёмин. — Резерв не бесплатный.

Он повернул к ведущему тетрадь. На полях вчерашнего разворота стояло: «Цена — меньше машин в первой атаке».

— А если их сверху не будет? — спросил старший лейтенант.

— Тогда двое зря сохранят высоту, — ответил я. — Если резерв спустится без команды, а вторая пара противника окажется, заплатим повреждённой машиной. Командир группы решает до вылета: выделяет верхних или входит всеми. После первой атаки решение уже опоздало.

— Удобно, — сказал он. — Любой исход объяснить можно.

Гришин не вмешался. Ждал, что я отвечу сам.

— Поэтому записываем решение до вылета. Кого оставили, на какой высоте, по какому сигналу вводить. После боя сверяем с тем, что было. Если ошиблись — так и пишем.

Старший лейтенант ещё посмотрел на меня, потом убрал палец с карты.

— Это годится.

В прежней жизни для такого разговора потребовались бы комиссия, стенограмма и кофе, который всё равно успел бы остыть. Здесь стенограмму заменял огрызок карандаша. Кофе не было вовсе. Смысл от этого проще не становился.

Гришин перевернул карту. На чистой стороне Дёмин начертил четыре пары и растянутый круг.

— Теперь отход, — сказал капитан. — Вчера сигнал поняли все. Два качка, разворот со снижением, повреждённых внутрь. Оставляем?

— Оставляем, — ответил один из ведущих. — Но молодые уже говорят, будто в круге немец не сунется.

— Сунется, — сказал Дёмин. — Вчера сунулся. Круг дал нам выйти и держать повреждённых внутри. Высоту не вернул, атаки не прекратил.

Гришин взял карандаш и перечеркнул аккуратную окружность, оставив на бумаге разомкнутую дугу.

— Значит, так и учить: порядок для организованного выхода. Не крепость. Встал в него — продолжаешь уходить к своим. Кто решит крутиться до пустых баков, тот сам немцу работу закончит.

Следующей была моя разгрузка. Гришин не смягчил формулировку и не отвёл глаза.

— Ведущий почувствовал серое — снимает перегрузку. Это остаётся. Но ведомый не должен ждать, пока ему объявят, что ведущий на несколько секунд выпал из сектора. Как распределим?