Высота памяти (СИ), стр. 28

Под утро он очнулся.

Дыхание изменилось. Я наклонился.

— Петька.

Глаза открылись не сразу. Нашли меня.

— Мост? — выдохнул он.

— Стоит. Машины идут.

Он услышал.

Губы сложились трубочкой. Привычное движение. Короткий свист вниз.

Воздух вышел без звука.

Петька попробовал ещё раз. В груди захрипело.

— Не надо.

Я накрыл его руку своей.

Он больше не пробовал.

Глаза закрылись. Между вдохами стало слишком далеко.

Один. Пауза. Ещё один.

Потом — ничего.

Я ждал.

Позвал Осиповну.

Она подошла, проверила пульс на шее, послушала у рта. Расправила край повязки, хотя поправлять уже не требовалось.

— Хромов Пётр? — спросила она.

— Пётр.

— Младший лейтенант?

— Да.

Осиповна записала в журнал фамилию, звание и время. Затем накрыла ему лицо простынёй.

В графе причины она вывела несколько коротких слов. Не «удержал переправу», не «посадил горящую машину». Для журнала существовали ожоги и смерть на медпункте. Всё остальное предстояло сохранить тем, кто видел.

На соседнем топчане застонал раненый. Она закрыла журнал и пошла к нему.

Хромова вынесли в сени и положили на носилки у стены. Соловьёва там не было: его машина упала за лесом, и поисковая команда ещё не вернулась. Рядом лежала аккуратно сложенная шинель, которую позже дадут накрыть Петьку перед выносом.

Я вымыл руки над тазом. Вода стала серой от копоти. Под ногтями осталась тёмная полоска; я тёр её мылом, пока Осиповна не отобрала кусок.

— Кожу сдерёшь.

Я опустил руки. От меня ждали слёз, ярости, хотя бы удара кулаком по стене — не люди, я сам ждал. Ничего не пришло. В голове теснились мелкие обязанности: сказать Гришину точное время, проверить, записали ли Хромова, узнать о поисковой команде, не дать списать жёлтый кок за имя пилота. Такой порядок мог показаться холодом. На деле он был единственной перегородкой между мной и простынёй в сенях.

Когда я обернулся, Осиповна уже смотрела на меня. Без жалости и без настороженности — как ночью смотрела на повязку, проверяя, держит ли. Потом вернула мыло на край рукомойника и пошла в избу. Никакого утешения она не предложила. За это я запомнил её лучше, чем запомнил бы речь.

На дворе рассвело. Механики уцелевших машин уже начинали осмотр, но моторы не запускали. Гришин исполнил приказ: утренний вылет перенесли, Дёмин ждал задачи у штаба. У обгоревшего И-16 выставили часового, пока оружейники не снимут ленты и не проверят, что осталось от боекомплекта.

Лунин сидел на перевёрнутом ящике возле своей землянки. Ладони у него были перевязаны полосами марли — обжёг, когда тянулся к ремням. Увидев меня, он поднялся.

— Умер?

— На рассвете.

Лунин посмотрел в сторону санитарной избы.

— Соловьёва нашли?

— Пока нет.

Он снял с ящика пилотку, надел. Его взгляд задержался на моём лице, потом на вымытых руках. Я ждал обычного вопроса — как держусь, что было в бою, почему не дожал. Лунин спросил другое:

— Ремни у тебя после посадки не прихватило?

— Нет.

— Всё равно проверю.

Он ушёл к стоянке, держа перевязанные ладони перед собой, и ни разу не обернулся.

В палатке никого не было. Тетрадь лежала на топчане Дёмина там, где он оставил её перед вылетом. Планшет стоял у ножки. Я перенёс тетрадь к своему месту, открыл чистый разворот и сначала написал два имени.

Соловьёв — не вернулся; парашюта не видел.

Хромов — умер после посадки.

Ни «погиб по моей вине», ни «сбит Ланге» я не написал. Первое было выводом, который нельзя измерить. Для второго у меня имелся только жёлтый кок.

Ниже пошли наблюдения.

Предупреждение пришло поздно: противник начал с высоты. Первая пара связала Соловьёва, вторая ударила по нему, когда он выводил повреждённого ведомого. Значит, одной пары прикрытия для повреждённой пары недостаточно, если противник сохраняет эшелон сверху. Нужен заранее назначенный резерв; он не должен уходить за первой атакой вниз.

Оборонительный круг позволил семерым оторваться от прикрытия и спуститься к своим. Он не остановил заходы и не вернул высоту. Значит, круг — способ выйти из боя, а не место, где можно ждать победы.

У меня сужалось зрение. Я разгрузил машину раньше потери сознания. Остался в строю, но на несколько секунд открыл внешний сектор. Рядом поставил две черты: раннюю разгрузку не отменять; ведомому заранее знать, кто принимает внешний сектор, если ведущий разгружается.

Потом нарисовал четыре пары — не красивыми ярусами, а так, как они действительно распались в бою. Отдельно отметил Дёмина и его ведомого: они не погнались за жёлтым коком, а пересекли повторный заход и вывели нас домой. Это тоже было фактом.

Карандаш дважды ломался о бумагу. Я точил его ножом и продолжал.

Дёмин вернулся, когда на странице появился первый вариант нового порядка. Он снял планшет, положил на свой топчан и не спросил про Хромова: пустое место у входа и моё лицо уже ответили.

— Что пишешь?

Я развернул тетрадь.

Он прочёл стоя. Палец остановился на словах «верхний резерв».

— Из кого? Восемь машин — это четыре пары. Одну оставим наверху, к бомбовозам пойдут шесть. Повреждённого выводить второй парой — останется четыре.

— Знаю.

— Тогда это тоже строкой. Иначе прочтут как бесплатное усиление.

Я дописал на полях: «Цена — меньше машин в первой атаке».

Дёмин сел напротив, взял обломок карандаша и на пустом листе повторил наш круг. Не ровный, каким его рисуют перед вылетом, а растянутый: повреждённая машина внутри, снаружи две пары противника, наверху оставшаяся пара.

— Соловьёв всё сделал по приказу, — сказал он. — К своему спустился. Первого отогнал. Если напишем только про резерв, молодые решат, что он сам подставился.

— Поэтому возле его имени будет: «ведомого вывел».

Я дописал. Рядом оставил пустое место для показаний спасённого лётчика. Мы оба видели бой из других углов; присваивать ему последние секунды Соловьёва было нельзя.

— Круг? — спросил Дёмин.

— Сработал как отход. Не как запрет немцу входить.

— Так и пиши. А сигнал был виден всем.

Это мы тоже внесли: два качка, снижение, повреждённых внутрь. Семеро поняли этот порядок без общей радиосети.

Дёмин долго смотрел на две фамилии сверху. Потом закрыл свой планшет.

— Гришину я доложу про резерв сам. Ты сейчас скажешь — он услышит вину вместо расчёта.

— А её нет?

— В расчёте — не должно быть.

Он вышел, оставив мне свой карандаш: мой укоротился до двух пальцев, а работа оставалась незаконченной.

Позже на постановлении ГКО я увидел ту же дату — 17 июля 1941 года. В Москве органы Третьего управления НКО преобразовали в особые отделы и передали НКВД. До нашего аэродрома новая вывеска дошла не в это утро: у Веселова оставались прежнее название должности и та же папка. Перемена догнала полк позднее.

Когда Лунин вошёл, страница была исписана донизу. Он не заглядывал через плечо. Увидел два имени сверху, стружку карандаша на одеяле и чертёж из четырёх пар.

— Гришин велел тебе спать, — сказал он.

— Допишу последнюю строку.

Я записал: «При повреждении одной пары верхний резерв прикрывает её выход. Общий сигнал — до боя».

Лунин постоял у входа лишнюю секунду. Вопрос у него был — это слышалось в паузе. Но он только опустил полог, заслонив утренний свет, и ушёл.

Глава 15

«Цена»

Поисковая команда вернулась утром восемнадцатого.

Грузовик вышел из-за леса на малом ходу. На подножке стоял красноармеец, одной рукой держался за дверцу, другой прижимал к груди планшет Соловьёва. В кузове под брезентом угадывалось длинное неподвижное возвышение.

Лётчики со стоянки подошли сами. Никто не звал. Мотористы остались у машин, но работа там тоже стихла: не звякал инструмент, не кашлял опробуемый двигатель. Слышно было, как грузовик давит траву.