Высота памяти (СИ), стр. 30

Мы спорили дольше, чем о верхнем резерве. В одной паре ведомый видел ведущего; в группе из нескольких пар внешний сектор можно было передать соседней. Но единое правило на все случаи получалось лживым: высота, строй и направление атаки меняли задачу быстрее команды.

Дёмин предложил назначать прикрывающую пару заранее. Старший лейтенант возразил, что при четырёх машинах это свяжет половину группы. Я нарисовал два варианта: для отдельной пары и для группы. В первом ведомый смещался наружу и держал противника, не пытаясь повторять каждый вираж ведущего. Во втором край принимала назначенная пара прикрытия.

— А если ведомый молодой? — спросил Гришин.

Я увидел Петькино крыло на внешней стороне круга. «Нормально?» — спросил он тогда. Потом сделал всё, о чём мы успели договориться, а от меня своих двух секунд не получил.

— Тогда ведущий не имеет права ставить его туда без тренировки, — сказал я. — На земле прогнать сигнал и манёвр. Не понял — другой ведомый или другая задача.

— Машин мало, людей ещё меньше.

— Поэтому и нельзя считать любого готовым.

Капитан сцепил руки за спиной. Его пальцы чуть дрожали после бессонной ночи, но голос держался ровно.

— Записывай, Дёмин. До первого вылета ведущий назначает лётчика на внешний сектор при разгрузке. Сигнал рукой или качком — один для группы. Самочувствие от командира не скрывать. За это наказывать не буду. За скрытое — отстраню.

— И за круг, — напомнил Дёмин.

— Круг только на выход. Повреждённых внутрь. Пара сверху, если назначена, не уходит за первым противником вниз без команды. Всё.

Он протянул мне тетрадь.

— Теперь твоё.

— Тетрадь Дёмина.

— Была. Он и так половину тебе отдал. Заведёшь рабочую. После каждого боя: задача, построение, что видели, что сработало, что не сработало, чем заплатили. Без победных арифметик на трёх вылетах. Дёмин проверяет и подписывает как второй участник разбора. Если не согласен — его мнение отдельной строкой.

Дёмин подвинул ко мне заранее приготовленную школьную тетрадь в серой обложке. На первой странице уже стояла дата: 19 июля 1941 года. Ни названия, ни фамилии.

Я написал сверху: «Рабочие замечания по воздушному бою». Слово «наставление» даже не рассматривал. Для наставления требовалось знать ответы. У нас пока лучше получались вопросы, записанные до того, как на них начинали врать.

— Один бой закона не даёт, — сказал Дёмин, прочитав заголовок.

— Поэтому замечания.

— Тогда подпишусь.

Гришин развернул к себе лист с будущим приказом. Внизу оставалось место для его фамилии.

— Письменное объяснение Веселову уже ушло, — сказал он. — Назад не вытащим и делать этого не станем. За порядок пары отвечу сам: принят по итогам боёв эскадрильи. Это правда. Но не вообрази, Соколов, будто полезный приказ закрывает вопросы о том, откуда ты всё берёшь.

— Не воображаю, товарищ капитан.

— Вот и хорошо. Веселов умеет ждать. Мы тоже будем работать не торопясь.

Капитан подписал лист. Дёмин поставил дату на схеме. Я забрал новую тетрадь; на обложке остался серый след от большого пальца, и бумага впитала его легче, чем ответы.

Лунин ждал у моей машины после вечерней проверки.

Обе ладони оставались в бинтах. Работать ими он не мог и злился на это без единого слова: стоял возле открытой кабины, а молодой моторист по его указанию тянул тягу и называл ход. На каждый ответ старшина щурился поверх очков, будто сам ход руля мог соврать ему из жалости.

— Ещё раз от упора до упора, — велел он.

Моторист повторил. Элероны отклонились, хвостовое оперение отозвалось без рывка.

— Хватит. Ступай к третьей.

Парень ушёл с инструментом. Лунин дождался, пока он отойдёт за соседнюю машину.

— Вчера не спросил, — сказал старшина. — Руки мешали. Сегодня спрошу. Где тебя так учили?

— В аэроклубе.

— В аэроклубе учили не врать механику. Остальному — глядишь, потом.

Я положил новую тетрадь на крыло. Лунин прочёл заголовок, в записи не полез: красную очередь он тоже сперва проверял на машине.

— Что именно тебя не устраивает?

— Меня машина устраивает, когда держит. Человек — когда говорит, что знает, а чего не знает. Ты с мотором не умничаешь: если не понимаешь, зовёшь меня. А в воздухе иногда говоришь так, будто уже видел, чем кончится. Потом ошибаешься в простом, чего наш инструктор не забыл бы. Край у знания есть у всякого. У твоего край всё время в другом месте.

Я мог ответить про книги, память, наблюдательность. Каждое объяснение по отдельности выглядело правдоподобно. Вместе они уже однажды легли на стол Веселова чистым листом, который следовало заполнить.

Лунин снял очки. Дужку пришлось подцепить краем бинта; со второй попытки получилось. Он щурился на закат и ждал.

— Допустим, сам дошёл.

— До пары — допустим. До осмотра — мы вместе дошли, не присваивай. До немецкого терпения Дёмин дошёл. А ты всё это стыкуешь раньше, чем остальные успевают назвать. Так бывает, если учили. Только в твоей бумаге такой школы нет.

— Веселову скажешь?

Лунин надел очки обратно.

— Если бы хотел, не ждал бы вечера. Я хочу знать, что чиню. Машину твою знаю. Про тебя — нет.

За лесом опускалось солнце. На стоянке один за другим накрывали капоты чехлами. У штабной избы писарь зажёг коптилку, и в окне появилось жёлтое пятно. Времени на красивый ответ было сколько угодно. Правдивого — на одну строку.

— Я знаю больше, чем имею право объяснить.

Лунин не переспросил. Повернул голову к машине, словно ответ пришёл не от меня, а из-под капота и теперь его следовало выслушать до конца.

— Имеешь право или можешь?

— И то и другое.

— Для кого знаешь?

— Для наших.

— Это я видел. Потому и спрашиваю здесь.

Он прислонился плечом к крылу. Бинты на ладонях уже проступили жёлтым у основания пальцев.

— Всего не скажу, Тимофей Ильич.

— Всего мне и не надо. Мне одного нельзя: чтоб ты меня сделал соучастником вранья, а я об этом не знал.

— Не сделаю.

— Уже сделал немножко. Твою мысль с красной очередью я провёл; семь мест мы сами выбрали. Порядок взлёта тоже через мои руки прошёл. Веселов спросит, откуда пошло, моя фамилия там найдётся.

— Я не прошу скрывать факты.

— Правильно. Потому что не стану.

Он оттолкнулся от крыла, подошёл к доске осмотра. В пустой клетке напротив тяг управления моторист уже поставил время и свою фамилию. Лунин прочёл, сверился с машиной и только тогда взял карандаш двумя забинтованными пальцами. Подпись вышла кривее обычного.

— Командир спросит, что видел, — скажу. Веселов спросит — тоже скажу. Что ты предложил, что вышло, где ошибся. За тебя лгать не буду.

— Я понял.

— Не понял ещё. — Он вернул карандаш на полку. — Догадку мою спрашивать станут — отвечу, что догадка. В бумагу её сам не понесу. Где ты учился и кто тебе помогает — не знаю. Так и скажу: не знаю.

Он постучал краем бинта по новой тетради.

— Эту тоже по порядку веди. Дата. Кто был. Кто подтвердил. Где не сошлось — не подчищай.

— Дёмин подписывает вторым.

— Тогда годится.

— А если однажды не сойдётся главное?

Я спросил и сразу пожалел: вопрос получился просьбой выдать доверие вперёд.

Лунин посмотрел поверх очков.

— Главное тоже проверим.

Он подвинул доску осмотра к свету из штабного окна. В строке о тягах стояли две фамилии: моториста, который двигал управление, и старшины, который видел движение.

— Вот мой порядок, Соколов. Факт — ставлю в бумагу. Догадку — нет.

Глава 16

«Письмо»

Через три дня после разговора с Луниным почта привезла вопрос, на который у меня не было ни факта, ни ответа.

Полуторка пришла под вечер. Писарь вынес из кабины фанерный ящик, поставил его на пустую бочку и полез следом — конопатый, тонкий, в гимнастёрке с чужого плеча. Стоять на бочке ему пришлось затем, чтобы его видели из-за самолётов и людей. Фамилии он выкликал торжественно, как награждённых.