Высота памяти (СИ), стр. 27

Машина коснулась земли брюхом, подпрыгнула, ударилась снова. Её развернуло поперёк полосы. Правое крыло зарылось в грунт, хвост хлестнуло вокруг, из-под капота выплеснулось пламя. И-16 пропахал ещё несколько саженей и замер у самой кромки.

Я прошёл над ним, не имея места сесть. Внизу к горящей машине бежали Лунин, мотористы, люди от санитарной полуторки.

Кабина не шевелилась.

Из неё никто не выбирался.

Глава 14

«Санинструктор»

На втором круге огонь дошёл до кабины.

Я видел это сверху и ничего не мог сделать. Хромов лежал в своём И-16 ниже линии борта, ремни держали его в кресле. Лунин уже стоял коленом на корне крыла. Двое мотористов забрасывали капот брезентом, но пламя вырывалось из-под него и лизало козырёк кабины. Ещё двое тянулись к пряжке ремней. Машина дымила так густо, что люди исчезали в чёрном облаке и появлялись снова.

Я выпустил шасси. Полоса была занята поперёк, садиться приходилось с краю, по траве. Дёмин прошёл надо мной, качнул крыльями и остался ждать остальных. Я коснулся земли, удержал машину от разворота, вырулил к стоянке и только там выключил зажигание. Пока винт дёргался перед глазами, я уже отстёгивал ремни.

Через поле бежалось долго. С каждым шагом казалось, что за спиной сейчас ударит и обдаст жаром, но взрыва не было. Горели моторный отсек, краска, бензин на земле. Брезент на капоте почернел, один моторист сбивал с него огонь лопатой песка.

Хромова успели вынуть из открытой кабины. Лунин с мотористом подняли его под спину и колени, перевалили через откидной борт и положили на расстеленный чехол. Лётный комбинезон на груди и левом плече обгорел; там, где ткань пристала, её не трогали. На лице блестела копоть. Он дышал — редко, с хрипом.

От санитарной машины подбежала женщина в выцветшей пилотке. Тяжёлая, немолодая, с серыми волосами, выбившимися из-под пилотки. Все называли её Осиповной; фамилию я тогда не знал.

Она присела возле Петьки, приложила пальцы к шее, заглянула ему в рот.

— Носилки сюда. Живо. Лицо не трите. Прилипшее не отдирать.

Я потянулся к Хромову.

— За этот край берись, лётчик. Ровно держи.

Носилки подали со второй попытки. Один ремень зацепился за обломок крыла, Осиповна отшвырнула его сапогом и сама взялась у изголовья. Мы подняли Петьку. Он застонал один раз, совсем тихо, и больше не издал ни звука.

Мимо нас бежали к машинам вернувшиеся лётчики. Их было четверо. Повреждённого ведомого Соловьёва вели под руки; по щеке у него текла кровь, но шёл он сам. Со мной и Хромовым — шестеро. Дёмин ещё не сел. Соловьёва не было.

Я увидел это, сосчитал и продолжил нести. Сейчас у меня было четыре ручки носилок, сапоги Осиповны впереди и дверь санитарной избы. Этого хватало до следующего шага.

В избе стояли четыре топчана и один стол, застеленный кипячёным полотном. На двух топчанах лежали раненые с перевязанными головами; третьего держали для тех, кого привозили с поля. Хромова положили на стол.

Полковой врач прибежал вслед за нами, ещё застёгивая гимнастёрку. Осиповна уже ножницами срезала свободные клочья комбинезона. То, что прилипло к коже, оставляла на месте. Врач осмотрел лицо, грудь, руки, выслушал дыхание и коротко велел готовить сухие повязки и укол. Потом спросил, сколько Петька пробыл в огне.

— Не знаю, — ответил я. — После остановки меньше минуты. До того горело из-под капота.

— Сознание терял?

— В воздухе отвечал. Потом не отвечал.

Это были нужные ему сведения. Всё остальное — жёлтый кок, недоведённый разворот, открытый сектор — в избе ничего не меняло.

Осиповна вымыла руки из жестяного рукомойника, вытерла их чистым полотном и стала подавать врачу перевязочный материал. Двигалась она медленно только с виду. Пока я успевал понять приказ, нужная вещь уже была у неё в руках.

— Держи кисть, — сказала она мне. — Не за пальцы. Выше.

Я держал целее обожжённую руку Петьки, пока врач закрывал ожоги сухими повязками. Пальцы у него подрагивали. На ногтях осталась земля с полосы.

— В госпиталь повезём? — спросила Осиповна.

Врач ещё раз послушал дыхание.

— Машину готовьте. Пока не трогать. Пульс проваливается.

Он не сказал ни «выживет», ни «не выживет». Осиповна тоже не спросила. Она поправила под Петькой простыню так, чтобы складка не давила на спину, прикрыла его лёгким одеялом и перешла к раненому на соседнем топчане. У того повязка на виске промокла; Осиповна сменила наружный слой, не разбирая всё заново.

Меня оставили сидеть у стены. Я смотрел, как грудь Хромова поднимается под одеялом, и каждый раз ждал следующего движения.

Гришин пришёл после сумерек. На нём всё ещё была лётная куртка. Сначала поговорил с врачом у двери, потом подошёл ко мне.

— Мост цел, — сказал он. — Подъезд разворотило, настил держится. По нему движение восстановили.

Я молча принял эту строку. Она была для Петьки, если он очнётся.

— Соловьёв не вернулся, — продолжил Гришин. — Купола никто не видел. Его ведомый сел. Ещё две машины повреждены, люди целы.

С Хромовым получалось три повреждённых. Одна из них уже догорала у края поля.

— Кто бил по вам?

— Истребитель с жёлтым коком. Тот же знак, что встречали раньше. Кто сидел в кабине, не знаю.

Гришин посмотрел на меня внимательнее.

— Правильно. Не знаешь — так и пиши. На утренний вылет тебя не ставлю.

— Я годен.

— Это не просьба. Посидишь здесь, пока врач не выгонит. Потом четыре часа сна. Дёмин утром поведёт.

Он положил ладонь на край топчана, не касаясь Хромова. Постоял так несколько секунд и вышел.

Ночь устроилась в избе без темноты. Под потолком коптила лампа, у стены горела маленькая коптилка. Врач дважды возвращался к Хромову, слушал грудь, считал пульс и уходил к новым раненым, которых привозили с дороги. Санитарную машину всё держали готовой. Ехать было нельзя: Петька слабел быстрее, чем освобождалась дорога.

Осиповна работала одна только короткими промежутками. То появлялся санитар, то врач, то шофёр приносил воду. Но каждый раз, когда Хромов начинал метаться, первой рядом оказывалась она. Проверяла повязки, смачивала ему губы, поправляла одеяло. Уколы делала только после того, как врач называл ампулу и время.

— Осиповна, вы присядьте, — сказал я под утро.

— Сядешь — ноги вспомнят, что устали.

Это была самая длинная её реплика за ночь.

Она заметила, что я держу Петьку за запястье, будто сам могу удержать там пульс.

— Не жми. Просто ладонь положи.

Я положил ладонь поверх его руки. Кожа на пальцах оставалась тёплой. Хромов не открыл глаз.

Этой же рукой он позавчера показывал мне, как заранее напрягать ноги и живот перед перегрузкой. Не объяснял, откуда знает, не спрашивал, почему ведущему приходится учиться у ведомого. Просто встал возле топчана, упёрся ладонями в бока и заставил повторить трижды. Потом первым после каждого вылета спрашивал, чисто ли в глазах. Гришин приказал ему докладывать за меня, и Петька ответил «есть» так быстро, что я тогда рассердился.

Теперь ногти с землёй лежали неподвижно под моей ладонью. Я мог перечислить всё, что он сделал правильно в последнем бою: держал место, предупредил о бомбах, принял внешний сектор, повёл горящую машину к полосе. Перечень не менял дыхания. Я всё равно продолжал его составлять — не для оправдания, а потому что без счёта фактов в голове сразу возникал один и тот же кадр: серое поле зрения, нос ниже нужной точки, трасса по правому борту.

За стеной проехала машина. Я поднялся, думая, что пришли за ним. Осиповна выглянула в сени и вернулась.

— Не за нами. Сядь.

Я сел. Она не обещала следующую машину и не объясняла, сколько Петьке осталось. Поставила возле меня кружку с остывшей водой и велела пить самому. Только тогда я заметил, что язык прилип к нёбу, а пальцы снова дрожат — не от перегрузки, от пустоты после неё.