Архив потерянных детей, стр. 71
Он так сказал? – спросила ты. Я кивнул. Ты встала и пошла к краю площадки, а свой рюкзак волочила за собой. Я спрыгнул на землю и помог тебе слезть, а потом надеть на спину рюкзак. Щебенка у нас под ногами была твердая и горячая, и хотя мы не двигались с места, казалось, что мы все еще едем на поезде. Мы пошли к скамейке и уселись прямо с рюкзаками на спинах. Всего через несколько секунд поезд дал свисток и снова тронулся. Я был не уверен, то ли радоваться, что мы так вовремя сошли, то ли, наоборот, мы все испортили, и, прежде чем я разобрался в этом вопросе, ты снова спросила, где находится Каньон Эха? Пришлось снимать со спины рюкзак и доставать мамину большую карту дорог, и ты спросила, что я делаю, а я сказал: ш-ш-ш, подожди, дай мне изучить карту.
Я весь сосредоточился на поиске знакомых названий. И скоро нашел Боуи и горы Чирикауа и Драгунские горы, и все это на одном и том же развороте маминой карты, так что, по крайней мере, я удостоверился, что нам надо ориентироваться по этому развороту карты. Я провел пальцем линию от Боуи вниз на юг, а потом на восток к горам Чирикауа и тут сообразил, что путь гораздо длиннее, чем я воображал.
Я сказал тебе, все окей, теперь нам надо встать и пройти еще немножко. А ты посмотрела на меня так, словно я двинул тебя кулаком в живот. Сначала глаза у тебя наполнились слезами, и на нижних кромках проступили красные ободки. Но ты сдержала слезы и посмотрела на меня немного диким взглядом, полным самых злобных мыслей. Я понял, что начинается, и оно началось. Ты вышла из себя. Нет и нет, Быстрое Перо! – заорала ты и вскочила со скамейки. Голос у тебя прерывался и рычал от ярости. Потом ты выкрикнула «Иисусе, бляха-муха, Христе», и я чуть не засмеялся, но не стал, потому что могу сказать тебе, ты очень всерьез употребила это выражение, как его употребляют взрослые, и ты наконец-то поняла, что оно значит, а может быть, уже все время понимала его. Ты заявила, что я самый разужасный проводник на свете и самый никудышный брат и что ты с места не сдвинешься, пока ма с па не придут и не найдут нас здесь. Ты спросила, зачем я вообще завел нас сюда. Я ответил, как обычно отвечали в таких случаях ма с па, что-то типа: вот станешь постарше, сама поймешь. От этого ты только сильнее разъярилась. Ты продолжала вопить и пинать ногами щебенку. Пока я сам не встал со скамейки, не обнял тебя за плечи и не сказал, что у тебя нет выбора, что сейчас у тебя только и есть, что я, и, значит, ты или принимай все как есть, или оставайся тут сама по себе. Наверное, ты была права, я никудышный брат и еще более никудышный из меня проводник, не то что ма, Счастливая Стрела, которая что хочешь найдет и никогда не заблудится, и не то что Папа Кочис, который всегда и везде брал нас с собой и ото всего защищал, но эту часть своих мыслей я оставил при себе. И просто смотрел тебе в глаза, стараясь смотреть сердито, но вместе с тем ласково, как они иногда смотрели на нас, пока ты наконец не вытерла слезы и не сказала: ладно, так и быть, хорошо, поверю тебе, хотя еще долго после этого не желала смотреть мне в глаза.
Мы шли какое-то время вдоль путей, и я нес под мышкой большую карту ма, а в руке теперь держал компас. Мы прошли мимо странного загона, где по-старомодному одетые мужчины с дробовиками либо собирались перестрелять друг дружку, либо разыгрывали какую-то сценку. Мы даже не остановились посмотреть, что там у них, но я решил, что надо их сфоткать. Я полез в рюкзак за поляроидом и тут только сообразил, что забыл маленькую красную книжку на крыше поезда. Я-то думал, что положил ее обратно в рюкзак, а оказалось, что нет. Хорошо, хоть вытряс из нее мои снимки, и они теперь кучей лежали в рюкзаке. Но снимок я все равно сделал и на этот раз засунул между складками карты ма, затем закинул карту в рюкзак и застегнул его на молнию.
Мы прошли еще дальше и в туалете при заброшенной бензоколонке наполнили водой свои бутылки и пописали по нескольку капель в унитаз с разломанным сиденьем, а потом заметили, что над нами нет крыши. От того места мы ушли с путей и по компасу повернули на юг, в сторону пустынной равнины. В отдалении мы видели облака в небе.
Ты дала мне руку, и я крепко сжал ее. Мы уходили в воображаемую пустыню, как та, по которой шли потерянные дети, под их палящим солнцем, ты и я, прочь от железной дороги, в самое сердце света, как потерянные дети, шли совсем одни, но нас было двое, ты и я, и мы держались за руки, потому что я больше ни за что на свете не отпустил бы твою руку.
Часть III. Страна апачей
Пыльные долины
Долгие часы после исчезновения детей мы с мужем мотались на машине по местным проселкам и долинам: Анимас, Серный источник, Сан-Саймон. Их пустынные пространства залиты слепящим светом. Плоские, как стол, обширные равнины расстилаются во все стороны, куда хватает глаз, под гнетущими сводами ясной синевы небес испещренные трещинами, засоленные. Проносясь над ложами высохших озер, ветер пробуждает к жизни тучи пыли и песка. Тонкие столбы песчинок и пылинок, спиралями ввинчиваясь в небо, скользят по земле почти с хореографической грацией. Местные называют их «пыльными дьяволами», хотя они больше смахивают на танцующее тряпье.
И пока мы проезжали мимо, нас преследовало ощущение, что каждый пыльный вихрь вот-вот из своей спирали выкружит в явь бытия наших мальчика и девочку. Но сколько бы мы ни вглядывались в завихряющиеся сумятицы песка вперемешку с пылью, не проглядывало и намека на наших детей, а лишь еще больше песчинок вперемешку с пылью.
Впервые я поняла, что их нет в их комнате, рано утром, когда встала с постели и пошла в туалет, а по дороге, как всегда это делала дома, где у нас были раздельные спальни, заглянула к ним посмотреть, как они. Их постель пустовала, но я не придала этому значения. Решила, что они уже встали и гуляют на дворе снятого нами дома и вовсю исследуют территорию, собирают камешки и палки, играя в свои обычные игры.
Я вернулась в постель, но мне уже не спалось. Я чувствовала в груди нечто наподобие наэлектризованной пустоты, и мне бы еще тогда прислушаться к этим ранним сигналам тревоги. Но я чуть ли не каждое утро просыпалась с таким же чувством и приняла пронизывавшие меня подспудные сомнения и предчувствия чего-то плохого за отголоски моих давних глубинных тревог. Я немного почитала в постели, к чему приучила себя с ранних лет для тех дней, когда с утра ощущала неготовность столкнуться лицом к лицу с реальным миром, и позволила утру созревать его естественным чередом, пока всю спальню не затопил свет нового дня и воздух не загустел от испарений наших тел и запахов нагретых ими простыней.
На своей кровати рядом с моей зашевелился и заворочался муж, его дыхание мелело, пока он окончательно не проснулся – всполошенный, как с ним бывает всегда, – и не выдернул себя из постели рывком, собранный и ко всему готовый, как будто его призывают неотложные дела. Он вышел из комнаты и через некоторое время вернулся, спрашивая, где дети. Я сказала, наверное, где-нибудь на дворе.
Но детей не было ни во дворе, ни где-либо по периметру участка при коттедже.
Мы, как идиоты, облазили весь участок, все еще не веря очевидному и бестолково суетясь, словно искали ключи или бумажник. Мы заглядывали под заросли кустов и на верхушки деревьев, под машину, зачем-то открывали холодильник, включали и выключали воду в душе, затем снова выходили на двор, шли за пределы участка, ходили в сторону долины и вдоль высохшего ручья; интересно, какое у нас теперь расстояние спасения? – думала я, выкликая наших детей по именам, и наши голоса раскатывались по округе волнами ужаса, крошась и разламываясь, наши крики чем дальше, тем сильнее скатывались до призывных воплей приматов, горловых, животных, нутряных, отчаянных.
Господи, где еще искать?
Все дальнейшее вылилось в череду вменяемых решений и невменяемых метаний. Обувь, ключи, машина, «Твиттер», телефонные звонки, сестра, шоссе 10, дыши, думай, дорога 338, решай, поедем вдоль железнодорожных путей, не поедем по железнодорожным путям, держимся проселочных дорог. Вместо точной последовательности событий в моей памяти сохранилась лишь мешанина из смутных, раздерганных воспоминаний. Что знают они и что знаем мы? Как, по нашему разумению, поступил бы в этих обстоятельствах мальчик? Куда бы он направился, если бы понял, что они с сестрой заблудились? И самый жуткий вопрос, снова и снова возвращавшийся ко мне, парализовавший ужасом все мое тело: