Архив потерянных детей, стр. 72
Выживут ли они, если заблудились в пустыне?
После нескольких часов бесцельных мотаний по дорогам мы поехали в полицейский участок в Лордсберге, где дежурный записал все сведения и попросил дать описание двоих пропавших детей.
Ребенок один. Возраст: 5 лет. Пол: женский. Цвет глаз: темно-карие. Цвет волос: каштановые.
Ребенок два. Возраст: 10 лет. Пол: мужской. Цвет глаз: светло-карие. Цвет волос: каштановые.
Мы торчали в комнате ожидания полицейского участка, пока нам не объяснили, как доехать до ближайшего мотеля, где мы сможем отдохнуть и подождать вестей, а назавтра с утра снова отправиться на поиски. Мы пробовали спать по очереди, пока другой дежурил у телефона, но, понятное дело, нам обоим было не до сна. Куда, ну куда решил бы отправиться мальчик, когда понял, что они потерялись?
Назавтра мы все утро и почти весь день колесили по дорогам в округе Лордсберга и каждые несколько часов возвращались в полицейский участок. Новостей все не было, дело, похоже, никак не продвигалось ни в одном направлении, и потому на вторую ночь в мотеле, пока мы опять по очереди ложились в так и не разобранную кровать и, наверное, засыпали минут на десять – двадцать, мы решили, что, как только взойдет солнце и полиция возобновит поиски в этом районе, мы поедем дальше на запад. Мы позвонили в полицию предупредить их, что едем, они записали и дали нам несколько указаний.
Дети отсутствовали уже почти сорок часов, когда мы следующим утром с рассветом забрались в машину. Я на автомате открыла бардачок достать карту, однако карты на месте не оказалось, как не оказалось на привычном месте моего диктофона. Я снова вылезла из машины и пошла открывать багажник. Я решила, что поищу карту в моей коробке. В багажнике царил жуткий кавардак. Я позвала мужа, он обошел машину и встал рядом со мной над багажником. Моя коробка была открыта. Карты в ней не было. Вместо моей карты на самом верху обнаружилась другая, нарисованная рукой мальчика карта, а к ней он прицепил листок самоклеящейся бумаги, на котором накарябал: «Ушли искать потерянных девочек, встретимся позже в Каньоне Эха».
Мы стояли над багажником, глядя на карту и приклеенную к ней записку, впиваясь взглядами в этот лист бумаги, точно нам преграждал путь последний решающий бастион, и одновременно старались вникнуть в смысл записки. Муж произнес:
Каньон Эха.
Что?
Они пошли в Каньон Эха.
Почему? Откуда тебе знать?
Потому что мы талдычили им об этом всю дорогу, и он же нарисован на карте, и о нем же говорится в записке, вот откуда.
Он меня не убедил, невзирая на ясность, с какой мальчик разжевал все это нам в записке и на карте. Несмотря на твердую уверенность мужа, я все еще не до конца верила в это. И не чувствовала никакого облегчения, хотя должна была бы. Но, по крайней мере, теперь мы знали, куда можно поехать на поиски, пускай это был мираж, пускай мы руководствовались картой, нарисованной десятилетним мальчиком. Мы тут же вскочили в машину и помчались в район гор Чирикауа.
Почему? Почему они убежали? Почему я раньше не заметила никаких признаков? Почему нам не пришло в голову раньше заглянуть в багажник? Почему мы оказались здесь? И где они?
Мы помчались на юг от Лордсберга параллельно границе между Нью-Мексико и Аризоной, через долину Анимас, мимо городка-призрака Шекспир, мимо городка под названием Портал. Меня неотвязно преследовал один и тот же вопрос: почему? Я не переставала искать ответ.
Почему ты не звонишь в полицию Лордсберга? Сообщи им, что мы едем к Чирикауа, сказал муж.
Я позвонила, и они сказали, что пошлют туда кого-нибудь.
Мы в молчании ехали по грунтовой дороге, пока не добрались до городка Парадис – кучки небрежно рассыпанных домишек, – где дорога внезапно обрывалась. Там мы и оставили машину. Я взяла мобильный и попробовала поймать сигнал, но сигнала не было.
Солнце все еще стояло низко, когда мы начали карабкаться на восточный склон гор Чирикауа, выискивая тропу к Каньону Эха; склоны и иззубренные скалы, шипами выступающие на безводной поверхности пустыни, множились и обступали нас, как вопрос, на который невозможно дать ответа.
Сердце света
Пустыня разворачивается вокруг них, бескрайняя и однообразная, по мере того как поезд все дальше уходит на запад вдоль длинной железной стены. Далеко на востоке солнце встает из-за цепи гор величественной громадой из синевы и багрянца, ее края лохматы, как будто нанесены нерешительными мазками исполинской кисти. Они совсем присмирели, шестеро ребятишек, притихли, как никогда доселе. Закованные в железные тиски своих страхов.
Одни сидят на краю гондолы, обратив лица на восток, болтая ногами, выдувая шарики слюны и наблюдая, как те уплывают вдаль, а больше глядя вниз, на проплывающую под ними землю, иссушенно-белую, коричневую, испятнанную побегами колючих кустарников, пропоротую причудливыми каменными столбами. Другие сидят скрестив ноги и лицом к голове состава, острее ощущая свое одиночество, позволяя ветру шершавить им щеки и спутывать волосы. А еще двое, самые младшие, так и лежат на боку, прижавши щеку к крыше гондолы. Они следят глазами за однообразной линией горизонта, мысли и образы в их головах нанизываются на нитку бесконечного, бессмысленного предложения. Пустыня вокруг них точно громадные неподвижные песочные часы: песок исправно ссыпается, а время застыло.
Потом шестой мальчик, он теперь самый старший в их маленькой компании, засовывает руку в карман куртки и ощущает под пальцами холодные четкие края мобильного телефона. Он нашел аппаратик, засунутый кем-то под рельсу, на последнем грузовом дворе, пока вместе с другими упражнялся заскакивать на подножку поезда, и припрятал от греха подальше. Еще он нашел черную шляпу, почти совсем новую, и теперь щеголял в ней. Их провожатый против найденной шляпы ничего не имел, пробурчал «носи, если приспичило», а про телефон мальчик точно знал, что их провожатый тут же отберет находку, если застукает с ней мальчика, даром что телефон был разбитый и непригодный.
Он оглядывается убедиться, что их провожатый дрыхнет, и тот да, все еще дрых. Да так крепко, будто впал в кому, отчалил от них, съежившийся под брезентом, и глубоко дышит. И тогда мальчик вытаскивает из кармана телефон. Экран вдребезги, точно в него ударилась птица или прострелила пуля, батарейка давно сдохла, но мальчик все равно показывает телефон остальным детям с таким видом, словно хвастается сокровищем, найденным после кораблекрушения. Они все показывают жестами, что оценили, но вслух не произносят ни звука.
Он предлагает им игру, говорит, смотрите, как делаю я, и внимательно слушайте. Первой он передает мертвый телефон одной из девочек, той, что постарше, и говорит: «На вот, позвони, давай, звони кому хочешь». Она не сразу понимает, чего он от нее желает. Но он повторяет свое «давай, звони», и она улыбается, кивает и оглядывает одного за другим остальных, ее усталые глаза внезапно становятся огромными и возбужденно загораются. Она переводит взгляд на телефон у себя в руке, хватает себя за воротник и выворачивает его, глядя на что-то, вышитое на его изнанке. Она делает вид, что набирает длинный номер, потом прижимает телефон к уху.
Да? Алло? Мы на пути к тебе, мама, не волнуйся. Мы скоро будем. Да, у нас все хорошо.
Остальные наблюдают за ней, уясняя себе правила этой новой игры, каждый в меру своего разумения. Старшая девочка быстро сует телефон в руки младшей сестре и шепотом подсказывает, что делать, чтобы поддержать игру. Та слушается. Она набирает номер – всего три циферки, – она стесняется предательски черного от копоти полукружья под ногтем ее указательного пальца, она знает, что бабушка заругает ее, если увидит, какие у нее грязные ногти. Потом прижимает телефон к уху.
Что ты ела на обед?
Остальные ждут, пока она сподобится сказать что-нибудь еще, но, кроме этого коротенького вопроса, она не произносит больше ни слова. Сидящий рядом с ней мальчик, один и старших, мальчик номер пять, забирает у нее телефон и тоже «набирает» номер, но подносит телефон не к уху, а ко рту, словно это рация.