Архив потерянных детей, стр. 70

И когда солнце поднялось выше видневшихся вдали горных вершин, я понял, что пора идти тебя искать.

Ты не могла быть на крыше какой-нибудь гондолы, потому что трудное это дело, забираться по крутой металлической лестнице. К тому же с крыши своей гондолы я видел крыши остальных вагонов, и я достал бинокль и через бинокль еще раз осмотрел все крыши и убедился, что на них везде пусто. Я не увидел никого на многих гондолах впереди меня, с головы поезда, и никого на тех трех гондолах, что ехали позади моей перед кабузом. Этот поезд отличался от поезда потерянных детей, потому что был безлюдным. Если ты была где-то на поезде, то либо на сцепной площадке между вагонами, либо внутри какой-нибудь гондолы. Но ты бы, наверное, слишком побоялась залезать в гондолу, даже если нашла бы незапертую, потому что поди знай, что или кто могло прятаться там внутри в темноте. Именно поэтому я решил, что если ты где-то на поезде, то точно на площадке сцепки между гондолами.

Дальше требовалось выбирать, начать ли поиски с хвоста поезда и пройти всего через пару гондол от моей или пойти вперед через те десять, что прицеплены впереди меня.

У ма есть одно глупое суеверие, оно в том, что когда мы ездили на поезде или в подземке, то она никогда не садилась на сиденье, которое было лицом к хвосту поезда. Она считала за плохую примету сидеть задом наперед к ходу поезда. А я всегда говорил ей, что это все глупости и ненаучно, но с какого-то момента тоже начал следовать этому суеверию, на всякий случай. Ох и заразительные они были, эти суеверия ма. Мы с тобой, например, подбирали монетки, если находили их на дороге, и клали себе в обувь, как делала ма. Мы с тобой ни одной монетки не пропускали. Однажды у меня в школе случилась неприятность, потому что я ходил странной походкой, весь день в классе хромал и ковылял, и учительница заставила меня снять туфлю и нашла в ней штук пятнадцать монеток. Когда ма пришла забрать меня из школы, учительница рассказала ей, что случилось, и ма пообещала поговорить со мной, а когда мы достаточно далеко отошли от школы, примерно на квартал, она поздравила меня и сказала, что еще не встречала такого серьезного и профессионального коллекционера монеток.

Я решил пойти в голову поезда и осторожно пошел по крыше, на которой спал. Поезд двигался не очень быстро, но идти все равно было трудновато, и действительно казалось, что идешь по спине гигантского червяка или зверюги. Я был не очень далеко от края гондолы и, когда дошел до него, решил даже не пробовать перепрыгнуть на крышу соседней гондолы, как иногда делали потерянные дети; может, это и трусливо с моей стороны, но мало ли что. Я стоял на краю крыши и смотрел вниз на щебенку между шпалами, она проносилась назад, как в фильме при быстрой перемотке, и мне пришлось на какой-то момент сесть, чтобы успокоить дыхание, потому что сердце тяжело бухало у меня в груди, но еще и в горле, и в голове, и, может быть, даже в животе. Вскоре мне показалось, что сердце у меня бухает везде, но я сделал последний глубокий вдох и стал на заднице подвигаться к правому углу крыши, где была лестница, потом установил ноги на вторую ступеньку и начал переворачиваться всем телом, пока не ощутил, что нагретый край крыши упирается мне в грудь, сполз еще немного ниже, все время крепко держась за края лестницы, и потом наконец начал медленно спускаться к сцепке. А зверюга на ходу раскачивалась из стороны в сторону всем телом своих вагонов, и особенно сильно мотало на площадках сцепки.

Первые несколько гондол дались мне очень трудно. Я шел по крышам осторожными мелкими шажками, растопыривал для равновесия ноги, как будто был ходячий компас. Когда поезд сотрясало и я терял равновесие, я разрешал себе не стесняться и падал на колени, остаток пути до края крыши ползя на коленках. Состав издавал жуткие звуки, как будто вот-вот развалится на кусочки. Когда я добирался до края крыши, на коленках или даже на четвереньках, я заглядывал вниз на сцепную площадку и сразу воображал себе лицо седьмого мальчика, и я боялся, что сейчас увижу, как внизу, под поездом, проплывает его мертвое тело, хотя умом прекрасно знал, что его там по любому быть не может. Но в то же время, когда я достигал края гондолы, я начинал надеяться, и я с надеждой заглядывал вниз на сцепку, но ни на одной сцепке так никого и не увидел.

Не знаю, сколько гондол я перешел и сколько прошло времени, уже было страшно жарко, и я почти впадал в отчаяние, и особенно у меня кружилась голова, наверное, укачало поездом, потому что все вокруг расплывалось и кренилось куда-то вбок и я чувствовал, что меня вот-вот стошнит, хотя тошнить-то мне было нечем.

Не знаю, как тебе объяснить, что я внезапно почувствовал, когда добрался до края очередной гондолы и уже собрался сесть на краю крыши и, как в предыдущие разы, посмотреть вниз, пододвинуться, перевернуться и спуститься по лестнице, но вдруг я заметил что-то такое внизу на сцепке, и сначала мне показалось, что это разноцветный ком, типа связанного в узел тряпья, но потом я сфокусировал взгляд и различил в том коме ступни, ноги, тело, голову. И я заорал: Мемфис! Мемфис!

Конечно, ты меня не услышала, потому что поезд грохотал очень громко. Я потом сообразил, что он заглушает мой голос своим лязгом, к тому же мне в лицо бил ветер и выхватывал у меня изо рта слова и относил их назад, в сторону кабуза. Зато я нашел тебя, Мемфис. Я был прав, и мой сон сбылся! Какая же ты чертовски сообразительная! Нет, ты не просто сообразительная, ты мудрая и древняя, как Воины-орлы.

Я нашел тебя и был вне себя от радости, чувствовал себя таким сильным и таким бесстрашным, что и думать забыл, что у меня только что кружилась голова. Я заторопился к тебе вниз по лестнице, слишком быстро, и едва не соскользнул с нее, но удержался. Я долез до низа лестницы, с последней ступеньки спустил обе ноги на сцепную площадку, сделал несколько шагов и опустился возле тебя на коленки. Ты спала глубоким сном, как будто ничего не случилось, как будто всегда знала, что все будет хорошо и как надо. Сначала я хотел крикнуть тебе в ухо и разбудить тебя, крикнуть что-нибудь типа: «Нашлась!» Как будто мы все это время просто играли в прятки. Но потом решил, что лучше разбудить тебя нежно. Я обполз вокруг тебя, сел и уперся рюкзаком в металлический борт гондолы. Твоя голова касалась моей ноги. Тогда я очень осторожно двумя руками приподнял твою голову и подсунул под нее свою ногу, и от этого у меня сразу возникло ощущение, что мир возвращается на свои круги.

Тут я сообразил, что теперь еду на поезде задом наперед и тени, стога сена, заборы и кустарники проплывают мимо меня и каждый раз чуточку ударяются в меня шоком, но я решил, ну и пусть, какая разница, ведь я нашел тебя и моя езда задом наперед сейчас нисколько не плохая примета, на этот раз нет. Я слегка тормошил твою голову, твои непослушные кудряшки, они совсем спутались, пока ты не открыла глаза и не посмотрела на меня искоса. Ты не улыбнулась, а сказала: приветики, Быстрое Перо, наземный контроль. Тогда и я сказал: привет тебе, майор Том Мемфис.

Когда ты совсем проснулась и села, ты спросила меня, где я был. Я наврал и сказал: да так, за водой и едой ходил. Тут глаза у тебя загорелись, и ты сказала, что тоже хочешь есть и пить, и мне пришлось признаться, что ничего-то я не добыл. Тогда ты спросила, где мы и сколько еще часов или кварталов нам остается до Каньона Эха, а я ответил, что мы почти приехали. Чтобы на время отвлечь тебя, я предложил, чтобы мы забрались на крышу гондолы и поиграли в имена, сказал, если разглядишь несколько сагуаро, я заплачу тебе по монетке за каждое. А ты сказала: нет, я пить хочу, и в животе у меня жжет, а потом снова завалилась спать на площадку, как собака, и опять положила голову мне на ногу. Поезд ехал и ехал, и мы некоторое время сидели тихо, и я поглаживал твой живот по часовой стрелке, как делала ма, когда у нас болели животы.

Наконец поезд остановился. Ты снова проснулась и села, а я на цыпочках подкрался к краю сцепной площадки. Прислонился к стенке гондолы и высунулся из-за угла посмотреть, что там и как. Увидел скамейку, а за ней лоток мороженщицы, закрытый. Но между скамейкой и лотком стоял указатель, и на нем было написано «Боуи». Я обернулся к тебе и сказал, вот оно, Мемфис, здесь-то мы слезем с поезда. Ты не двинулась, а только посмотрела на меня своими черными глазами и спросила, почем я знаю, что нам сходить именно в этом месте. Я ответил, знаю, и все, таков план, верь мне. Но ты помотала головой, что не веришь. И тогда я сказал, ты вспомни, Мемфис, Боуи – это же автор нашей с тобой любимой песни. А ты снова давай мотать головой. Тогда я сказал тебе единственное, что реально знал, что это то самое Боуи, где Джеронимо и его отряд затолкали в поезд, который депортировал их куда-то далеко от их родных мест, и что па нам об этом рассказывал. На этот раз ты головой не мотала, наверное, потому, что тоже вспомнила, но не встала и даже не пошевелилась. Тогда мне пришлось объяснять тебе все остальное, я сказал, что па говорил, чтобы добраться до Каньона Эха, надо сначала спрыгнуть с поезда в Боуи.