Архив потерянных детей, стр. 69

И вот очередь дошла до седьмого мальчика. Он был среди них самым старшим и единственным, кто умел хорошо читать и считать. Пока их провожатый продвигался в его сторону, подсаживая на поезд остальных, седьмой мальчик в уме помечал их галочками, первый мальчик, второй мальчик, третий мальчик, и заодно читал непонятные слова на проплывающих перед ним вагонах: «масса с экипировкой», «брутто-вес», «допустимый вес», «грузовместимость контейнера», «с конца», «дюймов», «поверхности катания колесной пары», «тормозных колодок», «грузовместимость контейнера». Потом он заметил, что у четвертого мальчика дело не ладится и на поезд тот, похоже, не запрыгнет, и стал читать слова на вагонах вслух, вдрызг нарушая указания их провожатого: «вагон обмену не подлежит», «масса с экипировкой», «направляющие для контейнера обязательны!», «дюймов», «тип тормоза», «место для домкрата здесь», «место для домкрата», «перед разгрузкой открыть», «рычагом ручного тормоза только в тупике», «обменные вагоны». И чем ближе подходил к нему их провожатый, тем громче он читал эти непонятные слова: «исключен из инвентаря», «переездными площадками запрещается», «тележка H», «крупнотоннажных контейнеров», «тележка I», «площадь погрузочного помещения». Они звучали для него как слова из таинственной прекрасной книги: «направляющие контейнера», «удалить моечные отходы», «перед разгрузкой открыть», «крюк со стороны разгрузки», «направляющие контейнера». И когда наконец наступила его очередь, он различил подъезжающую, но пока смутно видимую боковую лестницу, продолжая читать: «газосброс не открывать», «при маневрах не толкать», «разгрузка», «срочный возврат», «авторежим». Теперь он выкрикивал слова во все горло, а их провожатый бежал за ним, орал, что он, черт побери, себе думает, а он в ответ читал новые и новые слова на боках вагонов: «калибровка», «срок службы», «загрузочные люки», «срок службы», «загрузочные люки». Он почти уверился, что ему не вскочить на лестницу, но внезапно раскинул руки, как простирающая новые крылья птица, «погрузочного», «контейнер», «с горки не спускать», «грузовместимость», «допустимая длина контейнера 20 футов», ухватился за поручень, вцепился в него, подался к нему всем телом, «штурвалы зафиксированы», «под загрузку», почувствовал сильный толчок в правую седалищную кость, «полезный объем», «арендован», «направляющие контейнера», подтянулся, мощно протолкнул себя вперед вопреки неожиданной центробежной силе, думая, но уже не проговаривая вслух последнюю выхваченную глазами надпись: «Остерегайся контактного…»

Состав снова взревел гудком и набрал полный ход. Все семеро детей теперь стояли на боковых лестницах каждый на своем вагоне, намертво вцепившись в поручни. Темное изнеможение накатило на седьмого мальчика, все еще цеплявшегося за поручень внутренними сторонами согнутых локтей. Свежий ветер бил ему в лицо, и на мгновение он забыл, что должен приглядывать за другими шестерыми. Он забыл, что есть еще шестеро, как и он вцепившихся в поручни, и кто-то из них зажмурился, другие робко улыбались, а две девочки вопили, запрокинув к небу головы, от облегчения, а может, еще от радости, потому что у них получилось, у них все получилось.

Седьмой мальчик вдруг вспомнил про их провожатого, который, запыхавшись, бежал за тормозным вагоном. Мальчик посмотрел назад, заметил, как тот огромными скачками несется за поездом, похожий на перепуганного кролика. Какие-то мгновения мальчику казалось, что их провожатый не выдюжит, отстанет от поезда, больше никогда не явится к ним на гондолу, и он так отчаянно на это понадеялся, что чуть не начал молиться, но вспомнил, что говорил им в первом дворе-отстойнике тот чудной мудрый старикан, что он наказывал им ни за что не молиться никакому богу, пока они едут на поездах. И он лишь закусил нижнюю губу и продолжил наблюдать.

Их провожатый все несся за поездом – на бегу думая про себя «Будь всегда готов», улавливая задворками сознания далекие отзвуки трубящего поутру горна, говоря себе: «Я всегда вскакивал первым, я всегда еще до света был на ногах, сволочи вы поганые», зная про себя, что не умеет ни прочитать, ни написать слова «горн», «трубит» или «побудка», зато его конек догонять поезда, в этом он не знает себе равных. И преодолевая во весь опор последние шаги до кабуза, их провожатый клялся себе, что, как только окажется на крыше гондолы, найдет этого умника, мальчишку номер семь, этого хренова читальщика слов, паскуду такую. И – о-о-о! – как неспешно он будет расправляться с ним, сначала с его разумом, потом с его телом. Он выдавит из его рта все эти умные слова, затем отрежет язык; он заставит его маленькие вострые глазки вдоволь насмотреться ужасов, а потом вышибет их из глазниц; он голыми руками перемесит все его хрупкие косточки, он так разукрасит его смазливое личико, что мать родная не узнает. Наконец, подбежавши уже достаточно близко, их провожатый уцепился за металлический поручень и вбросил себя на подножку, а поезд тем временем рассекал бросовые пустоши, держа путь к северным пустыням.

Я зарылся лицом в скрещенные руки и закрыл глаза. Следующую элегию я читать не захотел и не стал. Мне было слишком страшно читать дальше, так я боялся, что этот их провожатый найдет седьмого мальчика и накажет его. Что он с ним сделает? Я подумал про себя, что бы сам сделал на месте того мальчика и как мне, если бы я был он, избежать расправы. Я строил планы побега, придумывал выходы, например спрыгнуть с поезда или притвориться мертвым, чтобы этот их провожатый не смог второй раз убить меня. Пока, как я думаю, не заснул, и все то же самое мне стало сниться во сне.

Точно знаю, что это были сны, потому что у меня во рту была трубка, а я, конечно же, не курю, даже если раньше подумывал об этом. В общем, у меня была трубка, а ты, Мемфис, спала рядышком со мной и сосала свой большой палец. У меня не было ни зажигалки, ни спичек, поэтому я по-настоящему не курил, даже во сне и то не курил. Я только хотел закурить. Не очень-то это было похоже на сон, скорее, на мысль или чувство, и оно преследовало меня и искало выхода, но так и оставалось безвыходным. В том сне я только и думал, где бы раздобыть спички или зажигалку. У па с ма всегда было под рукой то или другое: у па – в кармане, у ма – в ее сумке. И я во сне стал шарить по своим карманам, но нашел там только камушки, монетки, резинку, какие-то крошки, а спичек не было. Тогда я стал искать у себя в рюкзаке, но там не оказалось никаких моих вещей, а только «Книга без картинок». В реальной жизни ты всегда смеялась, когда мы ее тебе читали. И когда я, все еще во сне, начал читать ее тебе, ты стала хохотать, да так громко, что я проснулся от этого сна.

Первое, что я подумал, когда проснулся, что всего этого не было. Я поднял голову посмотреть на неоновую вывеску «Мэверик рум», но ее тоже не было. Рассветало. В следующий момент я сообразил, что вагон поезда, на котором я читал и время от времени дремал, хотя старался не заснуть, движется. Я почувствовал, что мне в лицо дует ветер, и кровь у меня прилила к щекам, а в животе образовалась пустота. Меня охватил ужас.

Но я заставил себя собраться с мыслями. Заставил себя снова думать. Включить воображение. Вспоминать. Промотать назад этот поезд, который сейчас шел на полном ходу, прокрутить его у меня в голове и понять, что происходит. Я достал из рюкзака компас, и его стрелка показала, что поезд идет на запад, как раз в нужном направлении. Потом я вспомнил, как сказал тебе, прямо перед тем как нам войти в кафе вчера вечером, когда мы с тобой разъединились, что наш план в том, чтобы забраться на поезд, который стоял напротив кафе, и ехать на нем на запад к Каньону Эха, где нас будут ждать па и ма, и внезапно у меня все расставилось по местам. Я знал, что ты тоже должна быть где-то здесь, на этом самом поезде, который реально поехал. И пускай я не мог тебя видеть, про себя уже знал, что с тобой все в порядке, потому что слышал в своем сне твой смех. Я понимал, что придется подождать, пока солнце совсем взойдет, но что я обязательно тебя найду.