Архив потерянных детей, стр. 28
Едва затихает последний аккорд, мы дружно вздрагиваем от осточертевшего зачина, который опять самочинно изливают динамики: «Всякий раз, просыпаясь в лесу холодной темной ночью, он первым делом тянулся к спящему у него под боком ребенку». Я выключаю радио и смотрю в окно на город, разоренный, заброшенный, но при этом прекрасный.
Чувство, что ты несчастна, растет постепенно. Оно копится внутри тихо и тайно. Ты лелеешь его, день за днем скармливаешь ему себя по кусочкам – точно оно запертый на заднем дворе пес, и стоит зазеваться, тут же куснет тебя за руку. Этому чувству, чтобы вызреть, требуется время, но в конце концов оно захватывает всю тебя. С этих пор счастье – ах, это заветное слово – приходит к тебе нечастым гостем, и каждый раз это как внезапно выглянувшее солнце. Нас оно посетило на десятый день поездки. Я обзвонила несколько мотелей в Грейсленде, и нигде мест не оказалось, за исключением одного. Трубку сняла пожилая женщина, ее голос с трудом пробивался ко мне через похожий на стрельбу треск:
«Элвис-Пресли-Бульвар-Инн», к вашим услугам.
Я подумала, уж не ослышалась ли, когда она сказала:
Да, мэм, у нас полно номеров и еще новый бассейн-гх’ии-таг’а.
Как ни странно, так оно и оказалось: мотель пустой и весь в нашем распоряжении. И да, с бассейном в форме электрогитары. Мотель, где на прикроватных тумбочках не томики Библии, а песенники Элвиса Пресли. Мотель, где лик Элвиса Пресли везде и повсюду – от полотенец для рук в комнатах до солонок с перечницами в столовой. Мальчик и его отец все еще возятся на парковке, занятые ежедневным ритуалом перекладывания наших пожиток в багажнике. А мы с девочкой поспешаем в номер – нам сильно приспичило с дороги. Вверх по лестнице, потом по коридору мимо жутковатых восковых изваяний Элвиса, мимо сотен его фотографий, рисунков и шаржей, мимо Элвиса-пиньяты и музыкального автомата с репертуаром из одного Элвиса, мимо статуэток Элвиса, мимо пришпиленных к стенам желтеньких футболок с лицом Короля. Добравшись до своего номера, обе мы, каждая в меру своей искушенности, понимаем, что попали в подобие храма или мавзолея. Девочка сообразила, что человек на этих изображениях был или есть какая-то важная шишка. Она поднимает голову к фотографии тридцати с чем-то летнего Элвиса Пресли на стене между двумя двуспальными кроватями нашей новой комнаты и спрашивает:
Это Иисусе, бляха-муха, Христе, да, мама?
Нет, это Элвис.
Мама, ты могла бы бросить папу и пожениться с Элвисом? Если б захотела.
Я стараюсь не засмеяться, но все равно смеюсь. Заверяю, что подумаю об этом. Но потом все же говорю:
Поженилась бы, но только он умер, любовь моя.
Этот бедняжка умер?
Умер.
Как умер Джонни Кэш?
Да.
Как Дженис Джоплин умерла?
Да.
Потом приходят мальчик и мой муж с нашими сумками и чемоданами, мы переодеваемся в купальники и бежим к бассейну в форме гитары. Мы забываем прихватить с собой полотенца и крем от загара – но опять-таки, мы семейка из тех, кто никогда не удосужится взять на пикник пикейное одеяло или пляжные стулья на пляж.
Девочка, в повседневной жизни такая благоразумная и рассудительная, у воды превращается в зверька, дикого и необузданного. Она не знает удержу, она в исступлении. Она хлопает себя по голове и животу, как пожилой хиппарь-одиночка, многие десятилетия просидевший на ЛСД. Смех рокочет в ее раскрытом рту с плотными рядками молочных зубов и идеально розовыми деснами. С диким визгом она прыгает в бассейн. Она выворачивается на свободу из когтей нашей родительски-нервозной опеки. Уже под водой обнаруживает, что не может вынырнуть. Мы вылавливаем ее, сжимаем в объятьях и увещеваем:
Больше так не делай.
Будь осторожна.
Ты еще не умеешь плавать.
Мы в замешательстве, мы не знаем, как разделить ее безмерный восторг и эти вулканические выплески жизненной энергии. Слишком быстро, слишком беспечно мчится поезд ее счастья, разве нам троим за ним угнаться? Мне, во всяком случае, трудно выпустить ее на волю, когда меня не оставляет чувство, что я должна оберегать ее от мира. Я без конца представляю себе, что она упадет, обожжется, попадет под машину. Или утонет прямо здесь, в этом бассейне-гитаре в городе Мемфис, штат Теннесси, перед глазами так и стоит ее посиневшее, распухшее личико. Моя подруга называет это «расстоянием спасения», имея в виду, что в навязчивых страхах за своего ребенка родительский мозг постоянно решает уравнение с переменными в виде расстояния и времени, стараясь вычислить, получится ли, если что, спасти свое чадо.
Но потом, словно у нас внутри щелкнул выключатель, мы прекращаем просчитывать всякие ужасы и отпускаем себя на волю. Мы внутренне соглашаемся следовать за безудержным бегом девочкиного веселья, мы уже не хотим втягивать ее в скорлупу нашей безопасной, выхолощенной жизни. Вслед за ней мы теперь сами вопим, ревем, завываем, хохочем, ныряем, всплываем, переворачиваемся на спины и уплываем взглядами в бездонную синеву неба. Мы открываем глаза в едкой хлорированной воде; мы дурачимся, выпускаем ртами фонтаны, соревнуемся, у кого выше. Я учу их танцевать под «Меня трясет» Элвиса, как, по моим смутным детским воспоминаниям, учила меня подружка: энергично дергаешь плечами, а на каждое «угху» в песне виляешь взад-вперед бедрами. Наконец, азарт веселья, выплеснутый на нас девочкой, иссякает, мы усаживаемся на краю бассейна, болтаем ногами в воде и переводим дух.
Вечером в темноте нашей мотельной спальни муж рассказывает детям очередную историю про апачей, на сей раз о том, как они добывали себе боевые имена. Мы молча слушаем. Его голос поднимается и кружит по комнате, подхваченный ленивыми вихрями густого знойного воздуха, разгоняемого вентилятором под потолком – дешевые фанерные лопасти поскрипывают в тишине. Мы трое лежим на спинах, ловя слабые дуновения. Но не девочка. Она распласталась на животе и самозабвенно сосет большой палец, синкопируя своими причмоками с циклическим ритмом дребезжания лопастей. Мальчик дожидается, пока его отец доскажет историю, и замечает:
Будь она апачи, ей дали бы боевое прозвище Звучный Большой Палец.
Мне? – переспрашивает девочка, вынув изо рта палец и поднимая в темноте голову; пускай она не совсем поняла выпад мальчика, но, как всегда, гордится, что заговорили о ней.
Ну да, Звучный Большой Палец или, там, Высосанный Палец.
А вот и нет. Мое боевое прозвище будет Грейс Лендмемфис Теннесси. Или Гитара Плавательный Бассейн. Одно из двух.
Таких имен у апачей не бывает, правда, па?
Нет, не бывает, подтверждает мой муж. Гитара Плавательный Бассейн не апачское имя.
Ладно, тогда хочу быть Грейс Лендмемфис, говорит девочка.
Балда ты, правильно говорить Грейсленд, запятая, Мемфис, просвещает ее мальчик с высоты своих десяти лет.
Ну и ладно. Значит, буду Мемфис. Мемфис, и все.
Она произносит это непререкаемо авторитетным тоном, каким бюрократы, захлопывая у тебя перед носом пластиковое окошко, объявляют, что прием окончен и больше никакие жалобы не принимаются, и возвращает в рот большой палец. Нам хорошо знакома эта ее манера: если она что-то решит своим маленьким упрямым умом, переубедить ее нереально, и потому мы уступаем, уважая ее решение, и ничего не говорим.
А как насчет тебя? – спрашиваю я мальчика.
Меня?
Пускай он у нас будет Быстрым Пером, тут же предлагает его отец.
Ага, здорово, буду Быстрым Пером. А ма? Кем у нас будет ма? – спрашивает он.
Мой муж берет паузу на размышление и наконец выдает:
Она будет Счастливая Стрела.
Мне нравится это прозвище, и я улыбаюсь одобрительно или, может быть, благодарно. За все последние дни, а может, и недели я впервые улыбаюсь его словам. Он не видит моей улыбки, потому что комната погружена во мрак, а впрочем, какая разница, он, наверное, все равно лежит с закрытыми глазами. Тогда я спрашиваю его:
А ты? Какое боевое прозвище будет у тебя?