Архив потерянных детей, стр. 27
Пока что нас еще соединяет мостик, и это купленная девочкой в Эшвилле «Книга без картинок». История простенькая, но определенно метафикционная [56]. Она о том, как читать книгу без картинок и чем это лучше чтения книги с картинками. Мальчик со своим отцом уже вернулись с сеанса звукозаписи, а на улице по-прежнему льет как из ведра. Мы пришли к общему мнению, что в такую погоду ездить слишком рискованно. И взамен решили почитать. Мы читаем вслух «Книгу без картинок», перечитываем снова и снова, перемешавшись ногами и локтями на кровати, а дверь нашей комнаты распахнута на улицу, потому что мы желаем слушать, как стучит дождь, и заразиться частичкой его настроения, к тому же дети на каждой странице так заходятся от хохота, что нам кажется правильным позволить частичке этого момента, большего, чем сумма нас четверых, выпорхнуть из комнаты и вольной птицей летать по миру.
После полудня ливень наконец-то переходит в редкую морось, мы загружаемся в машину и берем курс на Нэшвилл. Каждый день мы продвигаемся все дальше и дальше на запад, хотя иногда кажется, что мы «едем на месте» и у нас под колесами лента бегового тренажера. В салоне те же закольцованные течения голосов, вопросов, понтов и предсказуемых реакций. Пропасть молчания между мной и мужем все растет и ширится. «Всякий раз, просыпаясь в лесу холодной темной ночью…» Опять эта ненавистная строчка из Маккарти. Я ставлю на паузу и просматриваю музыкальный плейлист. Каждый из нас выберет по одной песне. Мой выбор – «С нами Бог» Боба Дилана в исполнении Одетты Холмс [57], ее кавер-версию я ставлю выше оригинала. Муж выбирает «Прямиком в ад» в оригинальном исполнении панк-рок группы «Клэш». Мальчик заказывает «Покрасить это черным» «Роллинг Стоунз» – и я хвалю его хороший музыкальный вкус. Девочка хочет «Разбойника» супергруппы – c Вилли Нельсоном, Джонни Кэшем и еще двоими, чьих имен мы не знаем, а уточнить все время забываем. Мы два-три раза проигрываем композицию и глубокомысленно разбираем ее строки [58], как будто это не меньше чем барочная поэзия. По моей теории, песня о художественном вымысле и как он позволяет прожить несколько жизней. Муж считает, что это песня на тему американской истории и американской вины. А мальчик – что о технологических новшествах средств передвижения: сначала верхом на лошадях, потом на шхунах по морям, а дальше на звездолетах по космическим пространствам. Возможно, он и прав. У девочки своей теории пока не сложилось, но она явно желает ее вывести:
Что такое лезвие?
Часть ножа, которой режут.
Так разбойник орудовал ножом?
Да.
Чтобы кромсать людей?
Ну, видимо, да.
Так он был индейцем или ковбоем?
Ни тем, ни другим.
Тогда, значит, полицейским.
Нет.
Ну тогда белоглазым.
Может, и так.
Чем западнее мы забираемся в Теннесси, тем чаще нам встречаются заброшенные автозаправки, пустующие церкви, заколоченные мотели, навечно закрытые магазины и фабрики. Глядя в окно через объектив поляроида, мальчик снова спрашивает:
Так что это значит, мам, документировать разные вещи?
Вероятно, я должна сказать, что документировать – это добавлять вещь плюс свет, свет минус вещь, фотографию за фотографией; или добавлять звук плюс тишину, минус звук, минус тишину. На выходе получаешь все моменты, не ставшие фактически пережитым. Последовательность заминок, прорех, недостающих кусков, вырезанных из момента переживания опыта. Потому что пережитое плюс запечатлевший пережитое документ – это пережитое минус пережитое. И вот в чем странность: если в один прекрасный день снова сложить вместе все эти документы, в итоге получится опять-таки пережитое. Или, по крайней мере, вариация пережитого, подменяющая реально пережитое, даже если первоначально документировались моменты, вырезанные из этого пережитого.
Так на чем мне фокусироваться? – требует мальчик.
Я не знаю, что ответить. Я знаю, что сейчас, пока мы едем длинными и пустынными дорогами этой страны – эти места я вижу впервые, – все то, что я вижу вокруг, – не совсем то, что я вижу. То, что я вижу, уже запечатлено задолго до меня: Ильфом и Петровым, Робертом Франком, Робертом Адамсом, Уокером Эвансом, Стивеном Шором – первыми, кто начал работать в жанре дорожной фотографии, – на их снимках, запечатлевших дорожные знаки, протяженные пустоши, машины, мотели, придорожные забегаловки, раппорты промышленных площадок, все эти руины раннего капитализма, погребенные под будущими руинами более позднего капитализма. Когда я вижу людей этой страны, их жизнестойкость, их упадочность, их одиночество, их отчаянную спайку, я вижу пристальный взгляд Эммета Гоуина, Ларри Кларка и Нан Голдин.
Я подыскиваю ответ:
Документировать означает собирать настоящее для потомков.
В каком смысле для потомков?
В смысле на потом.
Я, признаться, не уверена, остался ли вообще какой-то смысл в этом «на потом». В мире что-то переменилось. Переменилось не очень давно, и мы знаем это. Но не знаем, как это объяснить, хотя, думаю, все ощущаем это нутром, а может, нейронной проводкой мозга. Мы стали по-другому воспринимать время. Никто еще не постиг сути происходящего или его причин. Вероятно, мы просто не ощущаем будущего, потому что настоящее слишком подавляет и оттого мы не в состоянии представить себе будущее. А без будущего время воспринимается только как накопление. Накапливаются месяцы, дни, стихийные бедствия, телесериалы, террористические атаки, разводы, массовые миграции, дни рождения, фотографии, восходы. Мы не поняли, как мы теперь переживаем время. И может быть, разочарование мальчика из-за того, что он не знает, что ему фотографировать или как поймать в кадр и в фокус все, что он видит, пока машина везет нас через эту чужую, прекрасную, темную местность, – это просто знак, что наши способы документирования мира исчерпали себя. Вероятно, сумей мы отыскать новый способ документировать мир, мы бы поняли, как теперь воспринимаем пространство и время. Романы и кинофильмы не могут ухватить суть этого нового восприятия; журналистика тоже; как бессильны здесь фотография, танец, живопись и театр, и уж определенно бессильны молекулярная биология и квантовая физика. Нам невдомек, по каким правилам существуют сегодня пространство и время, как мы в реальности переживаем их. И пока не отыщутся способы документировать пространство и время, мы не поймем ни того ни другого. Наконец я говорю мальчику:
Ты просто должен найти собственный способ понимать пространство, и тогда мы, все остальные, будем меньше ощущать потерянность во времени.
Окей, ма, говорит он. А сколько еще ехать до следующей остановки?
Вообще-то, мы планировали пробыть в Нэшвилле несколько дней и заглянуть в студии звукозаписи, но вместо этого без остановки проезжаем через спящий город и останавливаемся на ночь в мотеле неподалеку от Джексона. Следующим утром мы поступаем абсолютно предсказуемо, во всяком случае для людей вроде нас – чужих в этой стране, хотя и не совсем, а именно: по дороге через Мемфис в Грейсленд, поместье-музей Элвиса Пресли, много раз подряд проигрываем композицию Пола Саймона «Грейсленд», где ровно об этом и поется, и стараемся представить себе, где же эта самая дельта Миссисипи и почему она могла сиять, как национальная гитара, и звучат ли вообще в песне слова «национальная гитара». Мальчик считает, что мы ослышались и гитара не «национальная», а «рациональная», но я что-то сомневаюсь. Наше появление в Грейсленде под звуки тематической композиции, пожалуй, выглядит эпически, хотя наш эпос молчаливого свойства. Как война, которую проигрываешь молча, но не теряя стойкости духа.
Мальчик замечает, что, во-первых, мы поем мимо нот и, во-вторых, упоминаемый в песне мальчик всего на год моложе него – девятилетний. И еще, говорит наш мальчик, тот мальчишка из песни – тоже сын своего отца от первого брака. Интересно, задумываюсь я, как строчка в эпицентре песни – в ней поется, что терять любовь – это как если в сердце вдруг настежь распахнется окно, – зазвучит для нас несколькими месяцами позже, проявим ли мы с отцом мальчика стойкость духа и прямоту, поведем ли себя как рациональные гитары.