Архив потерянных детей, стр. 29

В разговор вступает девочка, не вынимая пальца изо рта, шепеляво причмокивая между «затяжками»:

А па у нас Элвис. Или Иисусе, бляха-муха, Христе. Или то, или то.

Мы с мужем смеемся, а мальчик делает ей выговор:

Будешь еще так говорить – прямиком в ад попадешь.

По-моему, он одернул сестру скорее в пику нашему поощрительному смеху, чем из-за сути ее слов. Самой девочке решительно невдомек, за что ее порицают. Чуть погодя она вынимает палец изо рта и спрашивает:

Кто твой любимый апачи, пап? Джеронимо?

Нет. Мой любимый – вождь Кочис.

Тогда давай ты будешь Папа Кочис, говорит девочка, как будто одаривает его подарком.

Папа Кочис, шепчет в ответ мой муж.

И все мы тихо и незаметно засыпаем, принимая себе наши новые прозвища, а вентилятор под потолком продолжает нарезать ломтями горячий густой воздух комнаты, немножко разжижая духоту. Я засыпаю одновременно с остальными тремя, наверное, в первый раз за эти годы и, мягко уплывая в сон, цепляюсь за наши новые данности: Быстрое Перо, Папа Кочис, Счастливая Стрела, Мемфис.

Коробка III

Без вести пропавшие

Осветительные столбы на обочинах слабо мерцают, алюминиевые плафоны, белый неоновый свет. Позади нас встает солнце, выползая из-за бетонного щита на дальней от нас восточной оконечности внутриштатного шоссе 50. Мы углубляемся на запад через просторы Арканзаса, проволочной сетке заборов по обе стороны дороги не видно конца и края. По ту сторону – одинокие ранчо. И одинокие люди на этих ранчо, наверное. Люди, которые читают, спят, совокупляются, плачут, глядят в телевизор. Которые смотрят новости или реалити-шоу или, может быть, присматривают за чем-то важным, что происходит прямо сейчас в их жизнях: за прихворнувшим мальчиком, за умирающей матерью, за рожающей коровой или за несущимися курами. Я смотрю через ветровое стекло и предаюсь размышлениям.

Мы проезжаем мимо соевого поля, когда мой телефон вдруг подает голос. Наконец-то после долгого молчания мне перезванивает Мануэла. В последний раз я говорила с ней перед самым отъездом из города, почти три недели назад. Добрых новостей у нее нет. Судья отклонил ходатайство о предоставлении убежища, составленное адвокатом Мануэлы для ее девочек, после чего адвокат отказалась дальше вести дело. Мануэле сообщили, что ее девочек переведут из центра временного содержания в Нью-Мексико, где они находились в ожидании решения суда, в другой центр, в Аризоне, откуда их должны были депортировать. Но в день предполагаемого перевода в аризонский центр девочки исчезли.

Что значит исчезли? – спрашиваю я.

Сотрудник центра, позвонивший сообщить новость, говорит Мануэла, сказал, что девочек посадили на самолет рейсом в Мехико. Но в Мехико девочки так и не прибыли. Мануэлин брат специально поехал в столицу из Оахаки и прождал в аэропорту восемь часов, но девочки не появились.

Ничего не понимаю, говорю я. Так где они сейчас?

Она говорит, что не знает, говорит, все, с кем она разговаривала, твердят, что девочки, должно быть, все еще в центре. Все уговаривают ее подождать, запастись терпением. Но она думает, что ни в каком ее девочки не в центре. Говорит, уверена, что девочки сбежали, что, видимо, какая-то добрая душа в центре временного содержания помогла им исчезнуть и что обе они сейчас, наверное, уже на пути к ней.

Почему ты так решила? – спрашиваю я, гадая, уж не лишилась ли она рассудка.

Уж я-то свою кровь знаю, говорит она.

Говорит, что ждет звонка, ждет, что кто-нибудь позвонит ей с вестями о ее девочках. В конце концов, на них должны быть их платья, так что номер ее телефона при них, на обороте воротничков. Я больше не пытаю ее на этот счет, но спрашиваю:

Что собираешься делать дальше?

Искать их.

А я могу тебе чем-нибудь помочь?

Она на мгновение замолкает, потом говорит:

Сейчас ничем, но если будешь в Нью-Мексико или Аризоне, поможешь мне с поисками.

За несколько месяцев до нашего отъезда я не реже раза в неделю ходила на заседания в Иммиграционном суде Нью-Йорка и там познакомилась с католическим священником, отцом Хуаном Карлосом. Сама я, отучившись в англиканской школе-интернате для девочек, не слишком жаловала священников, монахинь и религию вообще. Но к этому священнику сразу же прониклась симпатией. Мы познакомились у входа в здание Иммиграционного суда. Я ждала в очереди, когда меня пропустят внутрь. Он стоял чуть поодаль в солнцезащитных очках на носу, хотя день только начинался и солнце еще не слепило, и раздавал листовки, улыбаясь всем и каждому.

Я тоже взяла листовку и прочитала текст. Если вам грозит депортация, говорилось там, приходите в храм в любой выходной день и оставьте заявку на помощь от церкви. А если у вас пропал кто-то из родных, проживавший без документов, звоните святому отцу в любое время суток по указанному ниже телефону экстренной связи. Я набрала этот номер на следующий день, сразу оговорилась, что срочного дела у меня нет, а просто я хочу подробнее узнать о том, что написано в листовке. Его объяснения смахивали на проповедь, и аллегорическое явно преобладало над практическим, но под конец разговора он пригласил меня поучаствовать в еженедельном бдении, которое проводит в ближайший четверг для нескольких желающих.

Бдение начиналось в шесть вечера перед одним зданием на Варик-стрит. Я пришла на пару минут позже назначенного. Отец Хуан Карлос и двенадцать участников уже были в сборе. Он поздоровался со мной, едва обозначив рукопожатие, и представил остальным. Я попросила разрешения делать запись на диктофон. Он не возражал, другие тоже покивали в знак согласия, а потом он заговорил торжественным тоном, но с искренней простотой, какую редко встретишь у привыкших вещать с кафедр. Многие не знают, сказал он, указывая на вывеску «Паспортное бюро» над главным входом, что в этом огромном здании, занимающем целый квартал, не только выдают паспорта, но и содержат людей, у которых паспортов нет. Что это центр временного содержания нелегальных иммигрантов, куда агенты иммиграционно-таможенной полиции запирают задержанных на улице или в ходе ночных облав по домам. Федеральная суточная квота для бездокументных людей, сказал он, составляет тридцать четыре тысячи, но день ото дня растет. Это означает, что как минимум тридцать четыре тысячи человек ежедневно оказываются в таких же, как этот, центрах временного содержания по всей стране. Людей хватают, продолжал отец Хуан Карлос, и на неопределенное время сажают под замок в эти центры. Некоторых позже депортируют в их страны. Многих переводят в федеральные тюрьмы, где на этих людях наживаются, заставляя их работать по шестнадцать часов в день, а платят меньше трех долларов. И многие попросту исчезают.