Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ), стр. 45

— Нянюшка! Сегодня после обеда отнесёшь сюда деньги?

— Зачем? — остановил меня Карл Генрихович. — Я ещё не сдавал выручку за февраль. Я их просто в расходы запишу.

— Ну и отлично. Свою работу по шлифовке тоже учтите.

— Да я как-то не думал. Всегда для себя сам шлифую.

— Ну мы это обсудим. Здесь объём работы будет больше. Когда будет всё готово?

— К понедельнику постараюсь.

Ну и отлично. Мне будет чем заняться в выходные дни.

— Мне бы ещё немного реагентов. — Я посмотрела на него вопросительно. — В аптеке брать?

— Зачем же, у меня есть запас. И реагенты, и рецепт дам, и коллодий. Может, сразу готовый коллодий с реагентами?

Я мотнула головой.

— Нет, Карл Генрихович. Коллодия совсем не надо.

Бровь фотографа изогнулась, но от вопросов он удержался. Только кивнул.

Я сделала большой глоток и поставила опустевшую чашку на блюдце.

Ну что ж, пора действовать. Чай добавил мне энергии, а она требовала выхода.

Марфа Григорьевна, видимо, почувствовала это и тоже поставила чашку.

— Ехать надо, Катерина Павловна? — Она покосилась на пирожное. — А можно мне оставшееся с собой взять? Я бы вечерком ещё дома… — Марфа смотрела на меня извиняющимся взглядом.

Карл Генрихович подхватился с места.

— Я вам его заверну.

— Конечно, только на завтра не оставляй. Всё надо съесть сегодня. Иначе крем испортится.

— Понимаю, — вздохнула Марфа.

Дай ей волю — на неделю растянет.

— Лучше я тебе ещё куплю.

— Да бог с вами, барышня, — испуганно отмахнулась Марфа. — Куда мне ещё? За то спасибо, что такое необыкновенное лакомство дали попробовать.

Мы оделись. Карл Генрихович на время удалился в мастерскую и вышел оттуда с флаконами, на которых были наклеены бумажки с названиями: йодид калия, бромид калия, нитрат серебра.

Следом принёс небольшую плетёную корзинку, выстелил дно бумагой, аккуратно уложил флаконы, переложив их между собой ещё одним слоем. Коробку с двумя оставшимися пирожными пристроил сверху. Туда же поместилось и Марфино пирожное, завёрнутое в чистую бумагу.

Марфа взяла в одну руку корзинку, другой прижала к груди коробочку с фотографией.

Мы попрощались и вышли из «Светописи».

— А теперь, в дом, — решительно заявила я и уточнила: — Родительский.

Мы спустились с крыльца, и Марфа замерла в растерянности.

— Извозчика надо поймать.

Обе руки её были заняты, а барышне, насколько я уже поняла, не полагалось махать конечностями и кричать на всю улицу.

Поэтому я молча забрала у няни корзинку. С портретом, как мне показалось, ей будет сложнее расстаться, пусть и на минуту всего.

Марфа остановила извозчика:

— Большая Сергиева, дом сразу за Московской.

Она привычно поторговалась, сбавив цену с пятнадцати копеек до двенадцати, и помогла мне устроиться в санях, накрыв ноги меховым пологом. Корзинка снова перекочевала к ней.

Сани тронулись, поскрипывая полозьями.

Мимо поплыли уже знакомые дома Большой Торговой.

После того, как мы миновали дядин дом, началась terra incognita*. Не совсем, правда, incognita. Моментами я ощущала, что узнаю какие-то детали, а порой и целые дома казались знакомыми. Катина память прорывалась всплесками.

Если ближе к Соборной площади лавки были не в каждом доме, и большинство строений, скорее всего, принадлежало дворянам, не самым богатым — таким, как дядя, то дальше, после дядиного дома, Большая Торговая начала оправдывать своё название.

Чем ближе к реке, тем больше нижних этажей занято лавками. Дома пестрели вывесками. В окнах выставлены товары.

Я с воодушевлением вертела головой.

Первой мне бросилась в глаза большая жестянка со словом «Бакалея», возможно, потому, что я с утра мечтала до неё добраться. Под названием были нарисованы непонятные синие конусы и связки баранок.

Няня тронула меня за рукав.

— Вы собирались заехать сюда, Катерина Павловна.

— Непременно заедем, но на обратном пути, — ответила я.

Или завтра с утра. Куда я сейчас с этим карлуком? Сначала дом посмотрю. Для моих экспериментов нужно место, причём такое, куда никто не сунет любопытный нос.

Сегодня я начать в любом случае не смогу — нужно хотя бы к концу обеда успеть. Дядя наверняка уже получил бумагу Шубина, и встречу с Корсаковым пропускать нельзя ни в коем случае. Всё и выясним оперативно. Если Корсаков подтвердит положения договора, то и дядя колебаться не станет. У моего родственника шишка чинопочитания хорошо развита. Так что Шубин, как и хотел, ответ получит не от безмозглой девицы, а от дворянина, и ответ этот будет со всеми юридическими обоснованиями.

Я мстительно улыбнулась. Тут же себя одёрнула. Что-то я рано радоваться начала. Ишь, какая самоуверенная. Сначала результата надо добиться.

Но совсем погасить боевой задор не получилось. Ну а что? Солнце светит ярко, весна скоро. Отсюда и настроение.

Следом моё внимание привлекла «Мясная лавка Крюкова». Она располагалась на той же стороне улицы, что и «Бакалея», в следующем доме. Помимо названия, выписанного благородными тёмно-вишнёвыми буквами, на вывеске красовалась розовая коровья туша. Как удачно: всё нужное в одном месте. Если карлук не подойдёт, придётся холодец варить. Значит, кости тоже понадобятся.

Я задумалась. Пожалуй, стоит оба варианта пробовать параллельно. Способ с рыбьим клеем кажется таким простым и удобным, что интуиция прямо-таки орёт дурным голосом: «Закатай губу, Катюша!» Не всегда самая короткая дорога приводит куда нужно.

Очередная вывеска представляла собой громадный чёрный сапог. Без слов. Но тут надпись и не требовалась. И так всё ясно.

В окне лавки напротив сапога частоколом стояли свечи разных размеров — тоже понятно, чем тут торгуют.

А вот на следующей вывеске мой взгляд залип. Араб в белом халате и чалме, с длинной трубкой на фоне зелёной пальмы меня потряс. Обалдеть! Краски яркие. Сразу захотелось на море. Вот только морем тут и не пахло. Надпись гласила: «Табакъ и трубки».

Дома расступились, открывая вид на широкий простор. Ветер в лицо и отразившийся от бесконечного снежного покрывала солнечный свет заставили в первое мгновение зажмуриться. Я вдохнула как можно глубже, и всё равно показалось мало. Ещё вдох и ещё — до приятного головокружения.

Скованная льдом, Волга была великолепна и занимала всё пространство, куда дотягивался мой взгляд. Вправо и влево река уходила за горизонт, а противоположный берег едва угадывался серой полосой леса. В голове торжественно пропело голосом Любови Орловой: «Широка-а-а, глубока-а-а…» Вслух я, разумеется, эту строчку не выдала, опасаясь за нервы лошади. Ещё понесёт, не дай бог.

Но вот восторг прямо-таки забурлил внутри, требуя выхода.

Я должна! Мне просто необходимо отснять пейзажи с матушкой-Волгой!

Сейчас я ощущала себя едва ли не миссионеркой, в смысле попаданкой с миссией сделать первые видовые фотографии Волги.

Сани повернули на улицу, ведущую вдоль берега. Я продолжала жадно разглядывать пейзаж, мысленно выбирая вид. Одинокая берёзка на косогоре, часовня вдали.

Далеко внизу, на льду, темнели проруби и фигуры рыбаков. Куда ж без них?

Мужик с удочкой — это вечное, от столетия не зависит.

Разница только в том, что в этом времени люди себе пропитание таким образом добывали. Это в двадцать первом веке зимняя рыбалка превратилась в хобби.

До рыбаков я ещё доберусь. В голове возник образ: мужик с удочкой в тулупе, морщинистое усталое лицо, брови, посеребрённые инеем, а за ним белая бесконечность.

Ух! И развернусь же я на такой натуре.

Я фыркнула. Ага! Вот прямо сейчас… с мокрым коллодием.

Няня коснулась моей руки, привлекая внимание.

— Большая Сергиева, — проинформировала она негромко. — Здесь до самой Московской очень видные дома. Ваш попроще, за перекрёстком, но тоже хорош. Крепкий дом ваш… Павел Александрович отстроил.