Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ), стр. 44
— Это мейсенский фарфор, немецкий.
— О! — произнесла я с уважением. — Брендовая вещь.
— Какая? — удивилась няня. — Бред…
Совсем я расслабилась.
— Э-э-э… Именитая марка, то есть посуда, — поправилась я. — Такой фарфор будут производить и в будущем. У меня такой красоты не было, но название известное.
Вернулся Карл Генрихович с чайником. Снова полез в стол, извлёк небольшую жестяную коробку с нарисованной на ней пагодой и открыл её. Внутри лежали чёрные скрученные листья чая.
Фотограф ополоснул заварочный чайник кипятком, отмерил несколько ложек, залил водой и прикрыл крышкой.
Запах почувствовался сразу: терпкий, чуть дымный. Варвара Петровна тоже подавала хороший чай, когда Шубин приходил. Но этот был, кажется, ещё лучше. Жаль, про правильное заваривание Карл Генрихович, кажется, не знал. Но всё равно аромат был восхитителен.
— Китайский? — не удержалась я от вопроса.
Карл Генрихович кивнул:
— Кяхтинский.
Ещё одно незнакомое слово. Я изобразила понимающую улыбку и поспешила сменить тему:
— Насчёт аренды. Раньше, чем через три месяца, Шубин не имеет права нам отказать. Значит, есть время подготовиться. Я буду искать помещение. Но этого недостаточно. Есть у меня подозрение, что Фёдор Степанович постарается сам устроить здесь фотоателье.
— Откуда такие мысли?
— Просто предположение. Помещение подходит по освещению. Центр. Место известное. Все, кому нужно сфотографироваться, по привычке придут сюда.
— Очень вероятно, — вздохнул фотограф, и по его лицу пробежала тень. — И что тогда будет с Вересаевской «Светописью»? Даже если новое помещение найдётся, то вряд ли в центре. С клиентами будет сложно.
Он принялся разливать чай по чашкам, и роскошный аромат усилился.
Тёмный настой с рубиновым оттенком смотрелся в белоснежном фарфоре так, как и должен выглядеть настоящий чай. Никогда не понимала, зачем производят чашки, окрашенные изнутри в другой цвет. Это же непонятно, что именно из них пьёшь. Хотя для чая в пакетиках это не имеет значения.
— Клиенты идут не только на место, но и на имя фотографа, — продолжила я и осеклась.
В голову пришла простая мысль. Шубину проще всего будет переманить к себе Карла Генриховича. Опасаясь остаться без работы, фотограф, скорее всего, согласится. И что мне тогда делать? Продать оборудование за бесценок тому же Шубину и научиться вышивать крестиком?
Мне нужна была пауза для осмысления.
Я подвинула в центр стола коробку с пирожными.
— Угощайтесь, Карл Генрихович, и ты, нянюшка.
Фотограф достал одно пирожное и положил его к себе на тарелку. Марфа, чуть помедлив, несмело потянулась к коробке и сделала так же.
Сама я осторожно взяла изящную чашку, вдохнула густой чайный аромат и сделала небольшой глоток.
— Может, всё-таки Фёдор Степанович под что-то другое планирует помещение? — предположил Карл Генрихович.
Ох, едва ли. Дело, как оказалось, прибыльное, куда прибыльнее, чем работа того же дяди в присутствии. И то, что не удалось получить через брак с Катей Вересаевой, купец вполне может рассчитывать организовать самостоятельно, посчитав несовершеннолетнюю девицу слабенькой конкуренткой. А я точно слабенькая?
То ли чай оказался горячим, то ли внутри у меня закипело, но в области сердца разлился жар.
Богатых родителей у меня нет, но и продавать себя замуж желания тоже нет. А значит, мне нужна «Свѣтопись Вересаевъ», независимо от того, останется в ней Карл Генрихович или нет.
— Может, и так, — согласилась я, делая ещё глоток.
Пожалуй, воздержусь пока откровенничать.
Карл Генрихович кивнул, надкусил пирожное и удовлетворённо хмыкнул:
— Кондитерскую Штольца никто не может превзойти.
Вот и мне нужно, чтобы мою «Светопись» никто не превзошёл.
— А скажите, Екатерина Павловна, вот вы упоминали про сухой желатиновый процесс во время прошлой встречи. Вы нашли что-нибудь конкретное в тех журналах?
Точно, мы же уже говорили об этом. Я поставила чашку на стол и прямо посмотрела в глаза фотографу.
— А скажите, Карл Генрихович, — отзеркалила я, — насколько вы привязаны именно к «Светописи Вересаев»?
Фотограф положил пирожное на тарелку.
— Понимаю ваш вопрос, Екатерина Павловна, и отвечу прямо. Я с Павлом Александровичем, почитай, пятнадцать лет проработал, и немало было споров о том, стоит ли жертвовать стилем ради большей доходности. И ваш батюшка всегда держался того, что доброе имя и узнаваемый стиль куда значимее сиюминутной прибыли. А в итоге именно такой подход и сделал «Светопись» известной в Светлоярске. Да и столичные гости не гнушаются заказывать здесь свои портреты.
Это были правильные рассуждения, но мне требовался ответ на мой вопрос. И я терпеливо ждала.
— Скажу честно, если «Светопись» закроется — да, я буду искать другую работу, потому как мне, как и любому человеку, семью кормить надобно. — Карл Генрихович развёл руками. — Не исключаю, что могу пойти и под начало Шубина. Но… если вы не отступитесь, я готов вам помогать и буду держаться вас, пока «Светопись» существует.
Ну а чего я ожидала?
— Спасибо за честность, Карл Генрихович. Я со своей стороны сделаю всё, чтобы отец мной гордился. Давайте отложим пока разговор о сухом процессе.
Фотограф понимающе улыбнулся.
— В таком случае рассчитывайте на мою помощь, Екатерина Павловна. Я буду надеяться, что у вас получится. И для начала вы спрашивали мой рецепт коллодия. Я записал для вас на бумаге, хотя для запоминания это несложно. На сто мер коллодия — два зерна йодида калия, чуть меньше бромида. Калий я растворяю отдельно в малом количестве воды и добавляю в коллодий. Потом даю отстояться несколько дней до прозрачности.
— Спасибо.
Я наморщила лоб, задумавшись. Есть ли у меня несколько дней для таких экспериментов? Хотя мне ведь коллодий не понадобится. У меня другая песня.
— А вы сами почему не едите, Екатерина Павловна? — Карл Генрихович указал на коробку, в которой ещё остались два пирожных.
Я отмахнулась.
— Я только что из кондитерской. Мне чая достаточно. Этими я думала вечером с сестрой поделиться. Давайте о деле. Помощь мне понадобится и прямо сейчас. Мне нужны стеклянные пластины и кассеты для них.
— Сколько штук? — деловито поинтересовался Карл Генрихович. — Сам закажу, у меня, как у постоянного клиента, скидка.
— Около двадцати того и другого. Пусть будут для начала все одинакового размера — половинного.
Я споткнулась, увидев, как расширились от удивления глаза Карла Генриховича.
— Что-то не так?
— Зачем так много? У меня по две кассеты каждого размера. Этого вполне хватает.
Я мысленно усмехнулась. У Карла Генриховича пока что в голове не укладывается, что с сухими пластинами можно уходить далеко от мастерской, а в этом случае запас нужен.
Не укладывается — и не надо пока.
— Потом объясню. К тому же время на их изготовление наверняка потребуется.
— Потребуется, — подтвердил фотограф.
— Вот поэтому нужно быть ко всему готовыми заранее.
Я чувствовала такое воодушевление, как будто изготовление сухих желатиновых пластин уже стояло у меня на потоке.
Ну не стоит, и не на потоке. Какая разница? Всё получится при должном рвении. Должно получиться просто потому, что другого выхода нет.
— Ну хорошо, — кивнул Карл Генрихович, хотя сомнения с его лица никуда не исчезли. — Он потёр висок, что-то прикидывая. — Стекло обойдётся копеек в тридцать, ещё нарезка — это от десяти до пятнадцати копеек. Шлифую я сам.
— Это тоже работа, я её учту при оплате.
— Кассеты обойдутся куда дороже. Столяр берёт от пятидесяти копеек до рубля за штуку. Двадцать штук, даже с учётом постоянного заказчика — рублей двенадцать, не меньше, а если срочно, то пару рублей придётся добавить.
— Итого стекло и кассеты — около пятнадцати рублей в сумме?
— Получается так.
Я повернулась к Марфе. Она всё ещё сидела над своим пирожным, созерцая его с благоговейным восторгом, и вздрогнула, когда я её окликнула.