Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ), стр. 46
Я отметила, что Марфе Григорьевне всё ещё сложно было называть его моим отцом.
Я повернула голову, с трудом оторвав взгляд от магического, затягивающего простора.
Дома на Большой Сергиевой стояли только с одной стороны улицы, и это было хорошо: ничто не загораживало вид на Волгу.
И сами дома — права Марфа — действительно были видными. Местная Рублёвка? Вроде те же два этажа, как во всём городе, но смотрелись иначе. Простым словом «дом» уже и язык не поворачивался их назвать — особняки. Тут можно увидеть и колонны вокруг крыльца с навесом над ними, и надстройки над вторым этажом размером в одну комнату — в голове всплыло слово «мезонин».
Оттуда вид на Волгу должен быть фантастическим.
Были дома и с застеклёнными башенками, сейчас пустыми и, скорее всего, неотапливаемыми. Но зато в летнее время там, наверное, удобно чаи распивать.
С левой стороны высокий берег обрывался вниз, к набережной. Мы проехали мимо нескольких ведущих вниз широких лестниц, облагороженных каменными вазонами, в которых летом наверняка выращивали цветы.
Сама набережная тоже была благоустроенной — широкая, с чугунными перилами, отделявшими от обрывистого берега, со смотровыми площадками над рекой. По ней, пользуясь хорошей погодой, прогуливались нарядно одетые люди — в основном дамы.
Как, наверное, здорово тут жить: каждое утро просыпаться и видеть из окна такой простор. А по набережной хорошо бы пробежки устраивать.
Я сдержала смешок, стоило представить себя в лосинах и футболке лавирующую между затянутыми в корсеты дамами. Два шага по набережной, все последующие — по территории местной психушки.
Уже в следующее мгновение смеяться мне расхотелось. И как женщины в это время поддерживают нормальный физический уровень? Похоже, никак. Потому и стареют быстро, и таз, скованный условностями, типа малой подвижности едва ли позволяет им рожать нормально.
Ой, мамочки! А если меня тут замуж занесёт? Мне на кого рассчитывать? На Григория Ивановича с его кровопусканиями?
Круговорот мыслей в голове застопорился. Я тупо смотрела прямо перед собой на ещё одну проблему, куда более важную, чем «изобретение» сухого желатина.
Жизнь — она, знаете ли, дороже денег.
Переродиться в другом времени, а потом надеяться на случайность? Выживу или нет? Грустно это как-то. Можно, конечно, с самого начала отказаться от мыслей о замужестве в целях безопасности. Какой там у нас лучший вариант предохранения? Наложить мужику гипс и, главное, никаких половых контактов?
Несмешной анекдот, однако.
Потому что… потому что я ведь могу и влюбиться. Кто сказал, что нет?
Воображение моментально подсунуло образ синеглазого предводителя. Я с возмущением его отбросила. Вот ещё! При чём тут Корсаков? При том что это единственный посторонний мужчина привлекательной наружности, с которым я знакома? Впереди бал, какие-то варианты светской жизни, новые знакомства.
А значит, готовой надо быть ко всему, в том числе и к счастливой семейной жизни, желательно долгой.
И на этот счёт есть у меня средство. Сегодня же вечером я себе добавлю кое-какие упражнения в зарядку. Даже если замуж не выйду, необходимость женского здоровья никто не отменял.
Повеселев, я снова бросила взгляд на Волгу, и он наткнулся на очень знакомую карету с очень знакомым гербом на дверце: остроносый зверь, похожий на лису, держал в лапе дубовую ветвь, над его головой была вырезана корона.
Ёшки-матрёшки! Да что за наваждение⁈
Карета стояла вплотную к ограждению у начала одной из лестниц, ведущих на набережную.
Взгляд непроизвольно метнулся в сторону гуляющей публики в поисках тёмной шевелюры. И внутри появилось неприятное ощущение от осознания, что рядом непременно будут крутиться два капора: вишнёвый и синий.
Никого похожего не увидела и поспешно отвернулась. И видеть не хочу. Лучше дома буду разглядывать.
И доразглядывалась. На чугунных воротах очередного особняка я увидела ту же самую остроносую живность с дубовой ветвью и короной.
— Нянюшка, — спросила я как можно беззаботнее. — Это лиса на гербе?
Марфа Григорьевна проследила за моим взглядом.
— Степная лиса, — уточнила она. — Корсаком её в народе называют. Это дом Алексея Дмитриевича Корсакова. И герб, стало быть, его, графский.
* terra incognita (лат.) — неизведанная земля
Глава 22
Местная Рублевка
За кованой оградой темнели ели. Все деревья были одного роста, одной пушистости и росли через равные промежутки. Это говорило о том, что тут поработал ландшафтный дизайнер — ну, то есть садовник.
Я не собиралась разглядывать Корсаковский особняк, но, как назло, прямо перед нами случился небольшой затор: две кареты не поделили довольно-таки широкую улицу. Одна, видимо, начала разворот, а вторая, не дождавшись, попыталась проскочить.
Лошади оказались умнее, и столкновения не произошло.
Ёшкин кот! Как можно создать вариант пробки на почти пустой улице? Сработал человеческий фактор, в очередной раз подтвердив, что люди мало меняются от века к веку. Теперь два барана, управлявшие лошадьми, принялись выяснять, кто из них должен сдать назад.
Конструкция «карета — лошадь» оказалась мало приспособленной для заднего хода. В итоге наши сани остановились как раз напротив ворот предводительского особняка, и мне ничего не оставалось, кроме как рассматривать его.
Ели перекрывали вид на часть здания, но и та, что была открыта для обозрения, производила приятное впечатление.
Не было показной пышности. Несколько особняков, мимо которых мы уже проехали, выглядело куда более помпезно.
Тут же всё было строго и элегантно. Две колонны без лепнины поддерживали портик над высоким крыльцом — чистый функционал. На втором этаже — балкон, на крыше — застеклённая башенка. Всё, что мне понравилось в других особняках, было собрано здесь, и при этом — ничего лишнего. Мне подумалось, что, если бы Корсаков жил в двадцать первом веке, наверняка его стилем стал бы минимализм.
— У Алексея Дмитриевича самая знатная оранжерея в городе, — сказала Марфа Григорьевна, которая не могла не заметить, куда я смотрю.
— Оранжерея? — удивилась я.
Оранжерея в минимализм не вписывалась.
— Отсюда не видать, немного вперёд проедем — увидите. Там, сказывают, цветы разные растут и даже лимоны.
Да ну, фантастика какая-то, откуда лимоны в зимнем городе российской глубинки?
Но тут же вспомнился цитрусовый аромат, который я каждый раз явственно ощущала рядом с Корсаковым. Ещё списала это на парфюм. Может, и правда лимоны?
Кареты наконец-то разъехались, и наши сани тронулись с места.
И действительно, как только проехали особняк, между деревьями мелькнуло стеклянное строение — длинное, высотой до середины второго этажа, с частыми рамами. Сквозь мутноватое стекло угадывалась зелень — более светлая, чем хвоя елей. И на этом фоне нереально смотрелись размытые розовые и красные пятна. Цветы?
Ладно, проехали. Нечего мечтательно поглядывать на чужие дома. Сейчас на мой посмотрим: может, там тоже можно будет башенку надстроить. Только сначала на неё заработать надо.
— Немецкая улица, — сообщила Марфа на очередном Т-образном перекрёстке. — Здесь спокон веку немцы селились.
Ну, логично.
— И Карл Генрихович?
— И он.
— А аптека Краузе тоже где-то здесь?
— Нет, своротку на аптеку мы давеча проехали, она возле Хлебной площади. К Хлебной дороги со всех сторон подходят, там торговые ряды и ярмарки большие по праздникам. Масленица скоро, народ гулять будет.
Точно! Масленица. У Варвары Петровны тоже мелькало, что губернаторский бал именно на масленичной неделе. А потом пост начнётся, и развлечений в городе не будет. Скорее всего, и клиентов в «Светописи» станет меньше. Так что стоит поторопиться и освоить сухую технологию до масленичной ярмарки.
Мы миновали ещё несколько особняков.