Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ), стр. 16

Марфа подняла на меня изумлённые глаза.

— Я пока не буду рассказывать обо всём, что случилось за эти почти полтора столетия, даже больше, чем полтора, потому что прожила я тридцать девять лет с небольшим. Потом постепенно расскажу. Сейчас только основное.

Детский дом был вторым пунктом, удивившим старую няню.

— Как же так? Чтоб дворянскую сироту да в приют отдали?

Пожалуй, не стоило вносить смуту о том, что в будущем классовое неравенство исчезнет. Не хватало на каторжный срок наговорить. Поэтому я отговорилась обещанием потом рассказать подробнее и перескочила на среднюю школу. В школе мне повезло с учительницей по труду. Именно она подарила мне свой старенький «Зенит-Е» и научила основам фотодела.

— Именно поэтому я думаю, что смогу справиться с управлением «Светописью».

Тут я правда немного слукавила: полной уверенности, что я смогу привнести значимые изменения, не было. Но зато я не сомневалась, что получится разобраться в цифрах.

— Потом я по квоте для сирот поступила в университет…

— Барышня — и в университет? — не выдержала Марфа Григорьевна.

Опять у меня вот-вот вылезет запрещёнка про свободу и равноправие. Придётся всё-таки откорректировать историю своего времени.

— Я должна была стать учителем литературы.

— Гувернанткой, что ли? Хорошее дело.

— Нет, учителем в школе для детей.

— Для девочек, стало быть.

Ну, пусть для девочек. Про то, что в школе я проработала недолго и перешла на писательские хлеба, я рассказывать не стала. А вот про подработку фотографом упомянула.

На этом нас прервал звук дверного колокольчика.

Марфа, услышав звонок, вскочила со стула, а я ускорилась.

В двух словах рассказала о том, как выпихнула мальчишек из-под падающего бетонного козырька и очнулась уже здесь.

Марфа судорожно всхлипнула и перекрестилась.

— Стало быть, детишек спасла, вот господь и сподобился тебя в другое место перенести, жизнь подарить… Может, и моя Катя так же… безгрешная душа… — Марфа Григорьевна часто заморгала глазами.

— Не знаю, — вздохнула я. — Я сама в такие истории не верила, а вот как получилось. Может, и Катя так же где-нибудь.

Про книгу, начало которой я продумала, и оно до странности совпало с моим попаданием, я тоже говорить не стала. Да и не успела бы.

За дверью послышались шаги.

— Значит, так господь управился, — шёпотом сказала Марфа. — Помогу я чем смогу. Только называй меня, как Катя называла, нянюшкой. И чтоб не догадались, и мне не так одиноко, и тебе… всё-таки ты тоже без родителей осталась.

Она смахнула слезу.

* неточная цитата из книги «Робинзон Крузо» Д. Дефо.

Глава 8

А не пора ли поскандалить?

Варвара Петровна вошла по-хозяйски, без стука. Окинула комнату взглядом, задержала его на Марфе и резко бросила ей:

— Ступай.

Марфа поклонилась и вышла. Варвара Петровна уселась на стул напротив меня и натянуто улыбнулась.

— Ну как, сходила в церковь? Исповедалась, причастилась?

— Да, тётушка.

— Тяжело, поди, после болезни?

— Слава богу, я себя хорошо чувствую.

— Это хорошо. — Тётя помолчала. — Да только по улицам тебе рановато шастать.

— Все бока отлежала, тётушка. Хотелось воздухом подышать.

— Это понятно. А в «Светопись» зачем заходила?

Опаньки! Быстро, однако, она пронюхала. Быстрее, чем хотелось бы.

— Ехали мимо, попросила остановить. Давно не была. Решила заглянуть и узнать, как дела обстоят.

— И как же?

— Карла Генриховича повидала. Он всё тот же. Работает не прерываясь. Когда я зашла, как раз готовил пластины к съёмке. Сказал, что ждёт клиентов.

— И что сказал? Много ли их бывает?

«А то вы не знаете, Варвара Петровна?» — подумала я.

Но вслух произнесла:

— Об этом мы не говорили. Он только жаловался, что денег на реактивы не хватает.

Тётя хмыкнула.

— Он всегда на что-нибудь жалуется.

— Я сама видела, как он пластины для фотографий теперь водкой обезжиривает вместо спирта. Говорит, на спирт средств не хватает. Батюшка мой сказывал, что непременно спирт нужен.

Варвара Петровна чуть прищурилась.

— Вот как. Так ему на спирт деньги выделяются. Поди, водой разводит из экономии. Надо будет проверить, не ворует ли.

Мне стало неприятно. Но я промолчала. Рано. Держись, Катя!

Тётя тем временем продолжила разведку боем:

— А что за бумагу ты из «Светописи» вынесла?

«Значит, информация от Шубина», — отметила я. В том, что он видел листок, я не сомневалась. Но вот то, что он придал этому значение и сообщил тёте, говорило, что купец встревожился. И следовательно…

— Карл Генрихович записал список реактивов, которых не хватает, — нашлась я. — Я хотела спросить у дядюшки, можно ли изыскать на это средства.

— А Дмитрия Александровича зачем беспокоить? Я сама управлюсь. Давай листок.

— Так нет его. Ветер вырвал из рук и под копыта лошади бросил, — вдохновенно врала я. — Но я наизусть помню.

Тётка помолчала секунду, потом хмыкнула.

— Ну нет так нет. Сама зайду завтра, проверю, что там. Хотя основное я и так знаю. — Варвара Петровна вздохнула с видом человека, которому тяжело говорить, но она всегда за правду, а потому молчать не будет. — Совсем плохо там стало. Боюсь, как бы «Светопись» вовсе не зачахла. А зачахнет — и останешься ты без приданого, Катенька. Поторопиться тебе надо с замужеством.

— А как же родительский дом? — спросила я. — Или не приданое?

Варвара Петровна посмотрела на меня с лёгким удивлением, словно я спросила о чём-то давно известном. В принципе, я помнила её слова о залоге, но решила ещё раз послушать, что скажет.

— Я ж тебе говорила, что твой батюшка его заложил перед самой смертью. А выкупить-то не на что.

— Странно, — произнесла я, наморщив лоб, словно пытаясь припомнить. — Батюшка незадолго до смерти говорил о доме иначе. Он, когда совсем плохо себя почувствовал, сказал, что дом и «Светопись» — это всё, что у нас есть, и если он помрёт, то мне останется.

— Вон как ты заговорила, — зашипела тётка. — А то, что денег со «Светописи» твоей на твоё же содержание едва хватает, он не говорил? «Светопись» ваша — баловство одно, какие с неё деньги?

Трудно было сдержаться, но я смогла. Цифры Карла Генриховича я дяде покажу — пусть сравнит.

Ободрённая моим молчанием, тётя продолжила, но уже мягче:

— Мала ты ещё в таких делах разумение иметь, Катенька. Я же тебе добра желаю. У Фёдора Степановича два доходных дома, мануфактура, бакалея. Будешь как сыр в масле кататься.

Сказать ей прямо сейчас, что никакого Шубина не будет? Скандал начнётся. А потом ещё один — из-за «Светописи». Вот вернётся дядя — и сделаем два в одном.

Тётка, видя, что я не возражаю, слегка оживилась.

— Кстати, встретила давеча Фёдора Степановича. Он обещался заехать после обеда. Приведи себя в порядок.

Она поднялась и вышла.

Я выдохнула с облегчением.

Обед мне по-прежнему принесли в комнату, но ела я без особого аппетита. Марфа смотрела на меня с нарастающим беспокойством.

— Уж не заболеваете ли вы снова, Катерина Павловна?

— Нет, нянюшка, всё хорошо. Завтракали недавно, не проголодалась ещё. — Я отложила ложку. — Полежу немного. Рано встали, в сон клонит.

— Варвара Петровна велели одеться да причесаться как следует, — напомнила Марфа. — Если не успеете — ругаться будет.

— Платье приготовь. А причешемся и оденемся, как придёт. Подождёт Шубин, если что. Не мне эта встреча нужна, а ему.

У Марфы приподнялись брови от моей дерзости, но она промолчала. И мне показалось, что ей понравилось.

Я легла, не раздеваясь, поверх покрывала и закрыла глаза. Мысли поплыли сами собой, и я незаметно задремала.

Мне снилось, что я в роскошном дамском платье выхожу из кареты возле красивого особняка. Вокруг несчётное количество цветов на клумбах. А у дверцы кареты стоит Корсаков и подаёт мне руку — спокойно, как будто так и надо.