Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ), стр. 17

Даже во сне я удивилась и, сделав шаг, оступилась. Корсаков поймал меня в объятия, и я несколько мгновений стояла, уткнувшись в его камзол, пахнущий горьковатой полынью. А затем я подняла голову. Он наклонился. Синие глаза оказались очень близко. Я чуть раскрыла губы, ожидая поцелуя…

— Барышня, вставайте. Шубин приехали.

Я открыла глаза. Ёшкин кот, такой сон прервали.

Рядом с кроватью стояла Марфа и нервно поглядывала на дверь.

— Плохо, что вас видели на улице, — покачала головой она. — Сказались бы уставшей. Сразу после болезни поход в церковь — нелёгкое испытание.

Я прислушалась к себе. Организм чувствовал себя неплохо. Даже очень неплохо.

— Болезнь уж три дня, как отступила, нянюшка, — сказала я, садясь на кровати. — Не вечно же на неё ссылаться.

— Так-то оно так, да только отложить бы встречу с купцом до прихода Дмитрия Александровича. — В голосе няни прозвучала тревога. — Не ровён час, Варвара Петровна вспомнит о каких-то своих делах да оставит вас с Шубиным наедине. Это ж потом разговоры пойдут о чести девичьей.

А вот это своевременное предупреждение.

— А если вы со мной пойдёте?

— Да какая из меня защита? Кто помешает Варваре Петровне услать меня по делам?

Понял — принял. Я задумалась.

— И, Катерина Павловна, не должно к прислуге на вы обращаться, — предупредила меня Марфа Григорьевна. — Так вы себя выдадите.

— Непривычно, — вздохнула я. — Вы меня старше.

— Вы дворянка, а я из простых горожан буду. Родители мои — из крестьян.

— Понимаю, — уклончиво ответила я. — Постараюсь.

Не было смысла заводить разговор об отсутствии сословий в будущем, мы-то с ней находились тут, в этом времени. А значит, ни к чему смущать народ. Права няня: привыкать мне надо.

Марфа помогла мне сменить платье на подобное, но из более тонкой шерсти. Пока она затягивала шнуровку, я попросила:

— Ослабь немного, нянюшка.

— Осанка пострадает, Катерина Павловна, — проворчала Марфа, но ослабила.

Чулки она подала хлопковые.

— Нянюшка, так не видно же под платьем, — попыталась возразить я, с тоской думая о том, сколько возни с подвязками.

Марфа посмотрела на меня с таким выражением лица, будто я предложила выйти к гостю в ночной рубашке, но аргумент подобрала другой.

— Только выздоровели, Катерина Павловна. Надевайте. От пола холод идёт.

После колючей шерсти хлопок показался мягким, и я смирилась.

Из предложенных трёх платьев я выбрала тёмно-синее, с закрытым воротом и длинными рукавами — скромное и строгое. Для домашнего визита нежеланного гостя в самый раз. Затем Марфа усадила меня на стул и принялась за причёску. Уложила волосы наверх, выпустила несколько прядей у висков.

— Поглаже причеши, нянюшка.

— Так моднее, Катерина Павловна.

— Мне там не перед кем красоваться.

Марфа одобрительно кивнула.

— Правда ваша, голубушка.

Мне почудилась лёгкая заминка перед словом «голубушка», но, видимо, няня тоже решила, что принимать новую реальность нельзя частично.

Марфа убрала пряди, как я попросила, уложила всё гладко, закрепила шпильками из незнакомого материала.

Затем отступила на шаг, оглядела меня и произнесла одобрительно:

— Строго выглядите, Катерина Павловна. Оно и к лучшему.

Едва Марфа убрала гребень в сторону, дверь распахнулась.

Вошла Варвара Петровна, окинула меня взглядом и поморщилась.

— Что ты как монашка вырядилась.

— Разве это плохо, тётушка? — с невинным видом поинтересовалась я. — Батюшка в церкви говорил, что молодой девушке скромность к лицу.

— И в старых девах оставаться тоже к лицу?

— Это уж как Господу угодно, — смиренно ответила я.

— Шубин уже вторую чашку чая допивает, — не унималась тётка. — Переодеться некогда, так хоть локоны выпусти. — Она повернулась к Марфе: — Ну-ка.

— Не надо, нянюшка, — сказала я прежде, чем Марфа успела шагнуть ко мне с гребнем.

Варвара Петровна смотрела на меня несколько секунд.

— Дерзка ты больно стала, Катерина.

Я промолчала. Для неё дерзость, на мой взгляд — здравый смысл. Хотя, если купцу моя «Светопись» нужна, ему наплевать будет на то, как я выгляжу.

— Следуй за мной да не вздумай рот не в том месте открывать. Раз уж ты тут про скромность вещаешь, то и помни, что главное для девушки — старших слушаться.

Угу. Непременно, тётушка.

Тётя развернулась и, подождав, когда я встану за ней в кильватер, направилась к выходу.

На лестнице меня встретил запах свежей выпечки. Чувствовалось, что к встрече дорогого гостя готовились.

Холод ступеней проникал сквозь тонкую подошву домашних туфель. Пожалуй, Марфа насчёт чулок всё-таки права.

После лестницы гостиная встретила теплом: натоплено было сильнее обычного, видимо в честь дорогого гостя.

Шубин встал с кресла, едва я переступила порог.

— Екатерина Павловна. — Он поклонился с видом человека, знающего правила поведения в обществе и чувствующего себя равным среди равных. — Рад видеть вас в добром здравии.

Я, как и положено, присела в реверансе. Пока что это было единственное, что я усвоила из здешних правил. И даже теперь не была уверена, что дворянка должна перед купцом делать реверанс. Что, если тут по правилам положен простой кивок? Хуже всего то, что у Марфы этому не научишься.

— Благодарю, Фёдор Степанович.

Варвара Петровна вполголоса отдала распоряжение служанке, а едва та наполнила чаем три чашки, отослала её прочь.

Я села на указанный тётей стул, аккурат напротив престарелого жениха. Я бы на такого и в свои тридцать девять внимания не обратила, а отдавать за немолодого и пузатого молодую девчонку, какой была Катя, и вовсе кощунство.

«O tempora, o mores»*, — к месту всплыло в памяти знакомое выражение.

Оно, конечно, было знакомым, только я сама его никогда не применяла. А вот прорвалось. Похоже, Катю в пансионе чему-то учили.

Забавно будет, если выяснится, что я знаю французский. Наверняка в здешнем обществе, если я в него попаду, на нём разговаривают, как в книгах Толстого.

— Вы очень похожи на матушку вашу, Елизавету Николаевну.

Я с удивлением посмотрела на Шубина. Он изучал моё лицо, слегка сощурив глаза.

— Вы были с ней знакомы? — вырвалось у меня.

И я отметила, как тётя едва заметно поморщилась.

— Доводилось видеть. — Купец неожиданно вздохнул. — Красавица была — первая в губернии.

В голосе его что-то дрогнуло, едва заметно.

— Матушку все любили, — произнесла я с грустью и взяла на заметку.

Неслучайно он Катину мать вспомнил.

Шубин кивнул медленно, задумчиво и снова посмотрел на меня чуть дольше, чем требовала вежливость. Появилось неприятное ощущение, что он оглядывает уже приобретённый товар.

Я взяла чашку и отпила глоток. А вот это был сюрприз. Чай настоящий, хорошо заваренный, с приятной терпкостью. Вот это да! Я с удовольствием сделала ещё глоток.

Фарфор приятно грел ладони.

Варвара Петровна поставила свою чашку и повернулась к Шубину с деловитостью человека, которому некогда рассиживаться.

— Фёдор Степанович, вы хотели переговорить о «Светописи».

— Хотел, — согласился Шубин, но взгляд его ещё секунду задержался на мне, прежде чем переключиться на тётку. — Дело хорошее, перспективное. Только вести его надо умеючи. Без хозяйской руки долго не протянет.

— Вот и я о том же, — подхватила тётка. — Карл Генрихович — мастер, конечно, но голова у него только про фотографии и думает. Хозяйской руки, верно говорите, не хватает.

— А что ж Катерина Павловна думает? — Шубин повернулся ко мне. — Вы ведь нынче там были.

— Думаю, — спокойно ответила я, — что «Светопись» вполне может сама себя содержать при должном порядке в расходах.

Шубин напрягся. Он явно не ожидал такого ответа от барышни.

Варвара Петровна заговорила быстро, не давая паузе затянуться.

— Это она так думает. А на деле долги. За аренду год не плачено, Фёдор Степанович, сами знаете.