Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ), стр. 15

— Благодарю вас, — сухо сказала я. — Хочу пройтись.

— Вижу, вы поправились. — Бородач сощурился, оглядев меня липким взглядом сверху донизу, и добавил тоном человека, уверенного в себе: — После обеда заеду к вам.

Слишком уверенного…

— Как вам будет угодно, — вылетела у меня первая пришедшая на ум вежливая фраза, сдобренная, впрочем, полнейшим равнодушием.

— Рад, рад видеть вас в добром здравии. Сегодня обо всём и переговорим.

Ответа мужчина от меня и не ждал, вернулся в свою карету.

Я проводила его взглядом, и тут в памяти открылось окошко.

— Шубин? — спросила я Марфу.

— Он самый, — дрогнувшим голосом подтвердила она. — Неужто по своему сватовству приедет. До Масленицы торопится.

— Как же не вовремя, — пробормотала я, только сейчас сообразив, что купец, во-первых, видел, откуда я вышла, а во-вторых… я опустила взгляд на сложенный листок, который всё ещё держала в руке… во-вторых, наверняка заметил, что вышла я из лакомой для него «Светописи» с бумагой в руках.

Нехорошо получилось. Мне бы сначала с дядей переговорить.

Настроение испортилось, правда, ненадолго. В любой неприятной ситуации я привыкла прибегать к методу Робинзона Крузо. Попав на необитаемый остров, он разлиновал тетрадку на два столбца. В левом написал плохое, в правом — хорошее.

«Я попал на необитаемый остров — это плохо. Но я не утонул, как все остальные, — это хорошо»*.

Купец придёт раньше, чем я поговорю с дядей, — плохо. Но информация из «Светописи» в любом случае — хорошо.

Приободрившись, я не спеша в сопровождении молчаливой Марфы Григорьевны направилась к дому.

Большая Торговая к этому времени уже полностью проснулась. Из магазина «Мануфактура» двое мужчин вытащили тюк с тканями и укладывали его на повозку, запряжённую лошадью, понуро опустившей голову.

Тротуар был деревянный, местами подмороженный, и я машинально смотрела под ноги, чтобы не поскользнуться.

Всё было другим. Из труб валил дым, и из-за этого пахло как в коттеджных посёлках по выходным, когда вырвавшиеся на природу горожане топили бани, вместо автомобильных выхлопов — запах навоза.

И звуки: ни тебе гудков автомобилей, ни рокота моторов, зато цокот копыт, скрип полозьев, щёлканье кнута.

И люди в одежде из исторических кинофильмов. Вот бы мне сейчас фотик в руки.

Я поймала себя на том, что мысленно выстраиваю кадр: вот эти двое с тюком на фоне вывески, низкое зимнее солнце — сбоку, длинные тени.

Увы, при технике мокрого коллодия картинка всё равно смажется, а вот с сухим желатином можно было бы попробовать, там выдержка короче. Зря я всё-таки послушалась Адриану и не прихватила свой Зенит. Объектив пригодился бы.

Тьфу ты, пора уже забыть и про Адриану, и про Зенит, и про книгу. Я здесь и сейчас. Из этого придётся исходить.

— Калачи горячие, пироги с капустой, с яйцом!

Запах ударил в нос раньше, чем я увидела мальчишку с лотком, накрытым полотном. Я невольно замедлила шаг.

— Купите, барышня, ещё горячие.

Я сглотнула.

Есть хотелось. С вечера ничего, потом причастие, потом церковная служба, потом «Светопись» — и всё на пустой желудок.

Марфа шла рядом. Деньги на мои расходы у неё были, предлагала же взять извозчика. Но просить было неловко. Не чувствовала я эти деньги своими.

Я улыбнулась мальчишке, покачала головой и прибавила шагу.

Дома, как я и предполагала, оказалось, что дядя уехал в присутствие, предупредив Тимофея, что раньше вечернего чая не появится.

— Варвара Петровна обещались быть к обеду, — добавил дворецкий.

А Шубин — после обеда. Уж лучше бы тётя где-то задержалась, тогда у меня был бы повод не выходить к постороннему мужчине.

Марфа Григорьевна помогла мне снять шубку и ушла на кухню, чтобы распорядиться насчёт завтрака. Надо сказать, живот заурчал, выражая одобрение.

Я поднялась к себе, держа листок в руке. Раз тёти в доме не было, можно было не скрываться, а вот уже в комнате стоило его спрятать.

Только куда?

Может, у меня, конечно, начиналась паранойя, но уж лучше перебдеть.

Шубин видел меня, выходящей из «Светописи» с этим листком, — это раз. Сегодня он нанесёт мне визит — это два. Я ему, безусловно, откажу. Но вот до приезда дяди мне не хотелось бы выкладывать все козыри. А если тётя разозлится и, науськанная купцом, захочет выяснить, что за бумагу я получила в «Светописи», кто ей помешает обыскать комнату в её же доме?

Я открыла комод и уставилась на стопки белья. Нет. Варвара Петровна наверняка знает содержимое каждого ящика лучше меня самой.

Под матрас? Первое место, которое обыскивают в любом веке.

За иконой? Рука не поднялась.

Я стояла посреди комнаты и чувствовала себя крайне глупо. Тридцать девять лет, высшее образование, а прячу бумажку, как нашкодивший ребёнок.

Под скатерть?

Пометавшись по комнате, я вспомнила про соседние пустые покои. И до того как принесли завтрак, успела сбегать туда и положить лист под мебельный чехол, покрывавший стол.

Когда я прикрывала свою дверь, с лестницы уже были слышны шаги. Вовремя.

Завтрак принесла одна из девиц, уже появлявшихся у меня в комнате в роли «подай-принеси». Она расставила на столе тарелки и большую чашку, над которой поднимался пар, и, поклонившись, направилась было к выходу. Я спросила вдогонку:

— А где Марфа Григорьевна?

— Марфа Гри… горьевна? — По-моему, её удивило то, что я называю няню по отчеству. — В людской завтракают. Прикажете позвать?

— Нет, пусть завтракает. Попроси, чтобы после завтрака подошла.

Девица пару мгновений стояла столбом. Похоже, я опять что-то не то или как-то не так сказала. Может, её слово «попроси» смутило?

— Хорошо, Катерина Павловна.

Оставшись в одиночестве, я принялась за завтрак: гречневая каша с маслом, хлеб, варёные яйца.

В чашке оказался напиток, вкус которого был мне знаком. Именно мне, а не Кате Вересаевой. Я удивилась только в первое мгновение. А потом вспомнила. В конце девяностых во время дежурства на детдомовской кухне я прочитала на коробке, из которой повариха сыпала в большую кастрюлю тёмный порошок, «Состав: цикорий молотый, ячмень жареный, рожь жареная, овёс жареный. Способ приготовления: 1–2 чайные ложки на стакан кипятка, добавить молоко или сахар по вкусу».

Ну молоко и сахар мы даже во сне не видели.

И всё же это был тот самый напиток из моего детства — кофейный, без грамма кофе.

А чего я ожидала? Кофе и чай в это время вряд ли доступны для всех. Чай, что вчера подавали, тоже имел не чайный вкус. И, кстати, тоже знакомый.

Последнее время и у нас в моду вошёл иван-чай, только в двадцать первом веке его разнообразили сушёными ягодами или высушенными дольками манго. Манго тут едва ли водится, но можно будет с сушёными яблоками попробовать.

Приживусь — поэкспериментирую.

Вот только приживусь ли? Мысли вернулись к Марфе.

Всю дорогу от «Светописи» она молчала. Я чувствовала неловкость, но тоже не могла начать разговор. Няня, видимо, ещё вчера заподозрила подмену и не зря предложила посетить церковь. А сегодня утром она, можно сказать, похоронила девочку, которую растила с пелёнок. И то, что «господь меня принял», не делает её горе меньшим. И как она поступит в следующий момент — непредсказуемо.

Разговор необходим. Нормальный, не намёками.

Стукнула дверь. Вошла Марфа Григорьевна, за ней — девица. Я подождала, пока та управится с посудой и притворит за собой дверь.

И только потом указала няне на стул напротив.

— Марфа Григорьевна. Присядьте, пожалуйста.

Женщина покачала головой.

— Не положено мне сидеть в вашем присутствии.

Я присмотрелась: глаза у старой няни были покрасневшими.

— Когда никого нет — положено, — вздохнула я. — Нам с вами поговорить надо.

Марфа села на краешек стула, не поднимая на меня глаз.

Я начала с главного.

— Вы сказали, что примете меня, Марфа Григорьевна. Но это не значит, что у вас нет вопросов. И… я понимаю ваше горе. Я действительно не виновата в уходе Кати. Давайте я расскажу вам о себе, как всё произошло. Я родилась в 1991-м здесь, в России…