В плохих парней не влюбляются (СИ), стр. 55
Ну, блин! Как я мог упустить такой шанс? Никак!
— Тебя ко скольки ждать, сын? Мама сказала, что ты только после шести прилетаешь. Не поздно?
— А я уже в Москве, пап. Забил на награждение. Поменял билеты.
— Да ладно?
— Ага…
— Ну, все. Тогда ждем. Молодец, Каха!
— Через час с небольшим буду.
И все так хорошо начиналось. Я ехал домой и гонял в голове то, как все будет. Как я скажу то, что давно должен был сказать. Как сделаю то, что давно должен был сделать. Как поставлю жирную точку во всей этой матримониальной эпопее, которая никуда мне не упиралась.
И гори оно все синим пламенем!
Ибо я не табуретка, чтобы меня двигали туда-сюда-обратно просто потому, что это кому-то вдруг приспичило. Хватит!
И вот дом. Милый дом! Расцеловал маму. Обнял отца. И поднялся к себе в комнату, где скинул на пол дорожную сумку. Затем последний контрольный раз попробовал дозвониться до Мары, но, получив все тот же отрицательный результат, чертыхнулся, откинул на кровать телефон и потопал в душ.
Там основательно, долго и упорно смывал с себя злобу и фонтанирующее напряжение. Немного вернул душевное равновесие. Вытерся. Побрился. Потопал в гардеробную, где напялил на себя первое попавшееся шмотье. Затем передумал, понимая, что мне же сразу после "концерта" нужно будет ехать к Крапивиной. Ну и как бы неплохо было бы соответствовать.
Короче, пришлось облачаться во что-то более удобоваримое, чем просто первая попавшаяся футболка и джинсы. И только потом я вышел из комнаты, слыша где-то внизу дома голоса уже прибывших гостей.
Почти спустился с лестницы и уж было завернул в сторону заднего двора, но тормознул. Скривился.
— Телефон забыл, — буркнул себе под нос.
Поднялся в комнату и недоуменно оглядел кровать, на которую совершенно точно кинул свой мобильный. И которого теперь там не было…
— Какого хрена?
Каха
Дальше все происходило очень быстро, но в то же время пугающе медленно.
Я оглядел подушку, покрывало и даже прикроватную тумбочку, резонно полагая, что, возможно, просто запамятовал между делом, а потому кинул трубку и забыл. Но везде было пусто. А я все-таки был не каким-нибудь долбанным маразматиком с прогрессирующим склерозом.
Я крепко выматерился и на пятой космической припустил снова вниз. Туда, где на крытой террасе, за круглым столом сидели мои родители и Толмачевы. Мама разливала чай, отец распекался про какой-то курьезный случай, что приключился с ним сегодня на заправке. Гости смеялись.
Вот только не в полном составе.
— Лола где? — отчеканил я, не особо утруждая себя милыми приветствиями.
— Каха, — округлила глаза мать, окидывая чету Толмачевых извиняющейся улыбкой, — поздоровайся с Натальей Степановной и Сергеем Владимировичем. Не позорь нас с отцом!
— Я вопрос задал, — жестко рубанул я.
— Все нормально, Лиля, — тепло похлопала ее по руке мать Лолы, а затем нашла для меня поистине смехотворное объяснение, — разве не видишь, у детей любовь. Им не до любезностей.
Я спорить не стал. Смысл?
— Минут двадцать назад дочка поднялась к тебе, — наконец-то ответил Толмачев, а затем с заговорщическим прищуром добавил. — Мы подумали, что вы вместе время проводите, молодежь. Разве нет?
Все!
Меня взорвало!
Позвоночник прошила колючая электрическая судорога какого-то, капец как, нехорошего предчувствия. Мотор за ребрами взрыл пожарной сиреной. А мозг в моменте будто бы взбили блендером в кровавый гоголь-моголь.
Я резко крутанулся на месте и бегом кинулся обратно, игнорируя обеспокоенные вопросы, летящие от предков мне в спину. А уже будучи на втором этаже, я начал планомерно открывать комнату за комнатой, пока не добрался до последней, что оказалась запертой.
Твою мать!
Я тут же саданул в нее кулаком с такой силой, что петли жалобно скрипнули. А затем и рявкнул во все горло:
— Дверь открыла! Быстро!
И тишина…
А у меня последний живой нерв истошно застонал и порвался. И я уже было повернулся боком, чтобы банально выставить к чертовой матери гребаное препятствие между мной и моим телефоном, как вдруг замок щелкнул.
А дальше передо мной предстала Лола. Вся аки ангел небесный — белое платье, коса до пояса. Но на лице маска абсолютной стервы — равнодушный взгляд и саркастическая улыбка. Когда-то я считал эту девушку милой, заводной и интересной. Она не кудахтала бесконечно про всякую девчачью дребедень, типа сумочек или косметики. Умела слушать и была удобной во всех смыслах. Когда нужно — давала все, что я хотел. Когда была без надобности — молчала и не отсвечивала.
Но сейчас…
Я смотрел на нее и ровным счетом ничего, кроме гадливости и раздражения не чувствовал. Так бывает, когда человек опускается на самое дно. А потом его эпически пробивает. И все — назад дороги уже нет.
— Телефон, — протянул я руку.
Знаете, я думал, что Толмачева включит режим "дуры" и начнет недоуменно хлопать своими длинными ресничками. Возможно, что даже разразиться слезами, корча оскорбленный вид из-за того, что я посмел обвинить ее в немыслимых вещах.
Но нет. Решила удивить.
Она безразлично пожала плечами, а затем достала из кармана мой мобильный и молча вложила его в мою ладонь. Попыталась было протиснуться мимо меня, но я тут же перегородил ей дорогу, а после и вовсе слегка толкнул в грудь, давая понять, что мы здесь еще задержимся для беседы. А сам я уже попутно разблокировал свой телефон и начал пролистывать в нем все подряд.
Первым делом переписки.
Чисто…
Дальше полез в галерею.
Тоже все вроде бы без изменений…
— Что ты сделала? — задал я вопрос тихим, ровным голосом, заходя в настройки и проваливаясь в функцию "экранного времени" и просмотр активности за последние полчаса. И то, что я увидел, мне категорически не понравилось.
Она что-то от моего имени писала. Но что? И кому?
А там уж и сама Толмачева сложила руки на груди и вызывающе на меня уставилась, кривя губы в мерзопакостной, бесячей улыбке.
— Что я сделала, Каха? Ну, я защитила свое, разумеется. А как ты хотел? Конечно, сейчас тебе мои методы покажутся варварскими. Возможно, что ты даже немного на меня пообижаешься, покричишь и позубоскалишь. Ну, знаешь, из разряда: как ты могла и кто дал тебе право? Но потом тебя обязательно отпустит, мозг начнет функционировать в нормальном режиме, и ты мне еще спасибо за все это скажешь.
Она что, сохранилась, я не пойму?
— Чего? — но внутренне я дрогнул, а затем резко сделал угрожающий шаг в ее сторону. Лола же еще быстрее зачастила, выпаливая слова, как из пулемета.
— Если хочешь, чтобы было хорошо — сделай сам. Вот и мне пришлось делать всю грязную работу самостоятельно. Зато какой эффект! Просто вау! И эта убогая незаконнорожденная дрянь теперь в твою сторону даже близко не посмотрит, Каха. Вот увидишь…
Она усмехнулась. Манерно поправила выбившуюся прядку за ухо и подмигнула мне. Глаза ее заблестели. Грудь вздымалась часто-часто. А она сама была довольна собой на весь предельный максимум.
— Что. Ты. Сделала? — рявкнул я.
— Очнись, Каха! Все! Игры кончились! Покуролесил и хватит! Тебе пора думать о нашей семье. А не о всяких там третьесортных подстилках. Наша свадьба летом! Дата уже назначена! Подготовка идет полным ходом. Родители по-крупному в это вложились! Или ты забыл об этом? Ты — мой! Мой будущий муж! А я твоя будущая жена и этого уже не изменить! И я не позволю, чтобы ты вытирал об меня ноги, бегая за всякими потасканными пятиминутками!
А у меня в голове капитально коротнуло.
Я в один шаг сократил между нами расстояние. Сомкнул свою ладонь на шее Толмачевой. Сильно. А затем впечатал ее спиной в стену и навис над этой дурочкой, кайфуя оттого, как ее глаза стремительно расширились от страха и шока.
Да, детка, в эту занимательную игру могут играть двое. Прикинь!
— Я не твоя собственность, — склонился я к ее лицу, почти касаясь губ. — Помни об этом, Лола. И никогда не забывай.