В плохих парней не влюбляются (СИ), стр. 56
— Отпусти…
Она пыталась вывернуться. Что-то своими ручками силилась исполнить, но я только еще ближе к ней подступился, принимаясь наотмашь лупить словами.
Ибо нечего.
— Еще раз спрашиваю: что ты сделала?
Но девчонка будто бы не слышала меня. У нее там была своя матримониальная атмосфера.
— У тебя нет выбора. Тебя купили, Царенов. Купили со всеми потрохами и подарили мне! Ясно? Она — никто! Дочка продажной лимиты. А я та, которую ты будешь любить. Будешь! Как миленький! Иначе клянусь, что сделаю этой навозной крысе очень больно! Очень! Ты меня слышал? Я тебя предупредила…
Договорить она уже не смогла.
Я сжал свои пальцы еще сильнее.
По вискам застучала вскипевшая, наполненная ядом кровь. Глаза застлала сплошная кровавая пелена. Но я уже не мог иначе. Я и так держался на честном слове. Если бы на месте Толмачевой был парень, то он уже бы превратился в веселую рубленую котлету.
И я не знаю, чтобы случилось дальше. Честно — без понятия. А в следующий момент я услышал за спиной голос своей матери. Он был полон ужаса и недоумения.
— Каха? Что здесь происходит?
Что ж…
Если кратко, то я пытался не убить свою невесту.
Я тут же ее отпустил. Она по классике схватилась за шею и шарахнулась от меня, выдавливая из глаз жгучие слезы. Ее нижняя губа моментально затряслась, равно как и подбородок. Но мне было глубоко до звезды на все эти корявые выгибоны.
А в следующий момент я уже забыл обо все на свете. Я стоял, словно громом пораженный, не слыша причитания матери и завывания Лолы. Я вообще уже был не здесь. Потому что на телефон мне судорожно начал строчить Марат. А за ним и все остальные парни.
"Какого черта ты скидываешь меня, Царенов?"
"Ты чего такое в чате написал, Каха?"
"Друг, скажи мне, что ты не сошел с ума!"
А я только тогда понял, что не там искал. Зашел в общую переписку первокурсников, которую Толмачева додумалась закинуть в архив. Пролистал ленту дрожащими пальцами, чувствуя, как меня разматывает от шкалящего пульса.
И стремительно выпал в минус…
Каха
Поднял воспаленные, злые до невменоза глаза на Лолу.
И, видимо, она в них увидела то, что меня абсолютно перекрыло, а потому тут же перестала натужно всхлипывать. Заткнулась оперативно. А затем ойкнула и трусливо спряталась за спину моей матери, изображая невинную овцу, которую я всеми фибрами своего существования мечтал прирезать.
Пригрел змею на груди.
Да уж…
— Каха, — снова завела свою шарманку моя родительница, — мне кажется, что тебе нужно извиниться перед Лолой.
Ага, сейчас! Только носки наглажу.
— Выйдите отсюда и закройте за собой дверь.
— Но…
— Мне по-китайски нужно сказать, чтобы до вас дошло? — обманчиво спокойно выдавил я из себя. И то только потому, что уважал деликатное положение женщины, что меня родила. Ей нервотрепка сейчас была совершенно ни к чему.
— Пойдем, Лола, — запричитала мама, прихватывая Толмачеву под локоток, — дадим мальчику остыть. Проблемы нужно решать на трезвую и холодную голову.
Хотите честно?
Я думал, что немного переведу дух, а потом спущусь вниз и развяжу в нашем милом серпентарии ядерную войну. Но меня почти тут же попустило.
Я остался один, а последние слова матери набатом гремели в голове, стремительно понижая градус моей ярости. До тех пор, пока кровавая пелена не перестала застилать глаза. Да, натворить какой-то лютой дичи было бы очень приятно, но мне бы от этого точно не стало легче. Если бы я и вовсе не получил обратный эффект.
А потому я выдохнул. А затем снова открыл телефон и провалился в тот самый чат.
Резюмировал досадно, что я в полной заднице.
Зарычал.
Снова подорвался на концентрированном деструктиве. А уж когда во второй раз себя потушил, то принялся искать хоть какой-то выход из той адовой западни, в которую попал. И не находил. Меня обложили со всех сторон. И доказательств у меня не было никаких, чтобы я смог себя хоть как-то обелить. Марьяна никогда не поверит, что все это сделал не я. Даже если я решу убиться башкой об стену.
Меня закопали. Красиво, глубоко и с оркестром. А ведь еще пару месяцев назад все было так просто и понятно…
Я раньше, как думал?
Ну а что такого? Ну, появится у меня жена в восемнадцать лет, в чем проблема? Ни я первый, ни я последний. Брак — не приговор, а дополнительный рычаг давления в нашем мире, где все решали деньги. Да и с меня бы не убыло, если бы мы с Толмачевой временно поносили одну на двоих фамилию.
Потом бы развелись.
И до свидания!
Вот только я в своей веренице развеселых дней не замечал, что дела мои стремительно неслись под откос. В моей системе координат было все просто. Хочу — беру. Не хочу — посылаю в пешее эротическое. И ни у кого разрешения не спрашиваю. Тем более у девчонки, которая должна была лишь покладисто отыграть свою роль, а потом самовыпилиться из моей жизни. Думал, мы оба осознавали, на что шли и что все это не навсегда.
Тем более что я никогда Толмачевой ничего не обещал. Наоборот! Она с самого начала была в курсе, какой я. И что это не изменится. Кто же знал, что у моей невесты не все дома?
Я сел на край ванной, потер лицо ладонями и несколько секунд просто пялился прямо перед собой. Я был по самые гланды в дерьме. Но даже не это было наиболее страшным, а то, что меня планировали еще и от всей души макнуть башкой во все это ароматное зловоние. И теперь мне нужно было оперативно придумать, как всего этого избежать.
И что-то со скрипом, но все же проклюнулось в моей голове…
Для начала я методично удалил все, что настрочила в чате Толмачева. Но перед этим заскринил все на всякий пожарный. А затем быстро написал так, чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, что я настроен как никогда решительно:
"Если кто-то вынесет из этого чата хотя бы слово о Крапивиной и ее матери — тот может сразу заказывать поминки".
Отправил.
Вышел из чата.
Вновь скинул Марата и Артема, которые бесконечно пытались мне дозвониться. А я не знал, что сказать им, кроме очевидного. Да и не до пустой болтовни мне сейчас было. У меня внутри все вибрировало от потребности что-нибудь или кому-нибудь сломать, а приходилось корчить из себя цивилизованного рубаху-парня.
И я не знал, надолго ли хватит моей потрепанной выдержки. Меня уже внутренне плющило и колбасило. И это я еще не спустился вниз и не сказал главных на сегодня вещей.
Что ж, время пострелять…
Потому что посреди всего этого хаоса у меня наконец-то начал вырисовываться план того, что я буду делать дальше. Грязный план. Честно сказать, бессовестный и гадкий. Но! Единственный, который мог бы меня спасти в сложившихся патовых обстоятельствах.
Я как заправской маньяк улыбнулся своему отражению. А затем встал, поправил на себе одежду и решительно вышел за дверь.
Припустил вниз.
А там уж устремился на террасу, где распивали чаи дорогие гости.
С моим появлением оживленные разговоры стихли. Толмачева глядела на меня с вызовом. Мать с легким осуждением. Остальные просто пялились, как бараны на новые ворота. А я улыбнулся, чем заставил Лолу растерять бравурный блеск в глазах.
А дальше…
Пристегнулись? Погнали! Марлезонский балет: действие первое.
— А ты чего там замер в дверях, сын? Проходи за стол, садись. Мы только тебя и ждем, — кивнул мне отец.
Но в ответ на приглашение я лишь обвел всех присутствующих серьезным взглядом. А после спокойно выдал:
— Спасибо. Но мне пора, дела не ждут.
— Каха! — вспыхнула мама, но я лишь послал ей извиняющийся взгляд.
— Какие еще дела? — удивленно и явно недовольно пробасил отец Лолы, а я улыбнулся ему и врубил пятую космическую, резонно полагая, что если и улетать с этой планеты безумия, то только так.
— Сергей Владимирович, без обид, но я думал, что дочь уже ввела вас в курс дела. Что, разве нет?