В плохих парней не влюбляются (СИ), стр. 51
А если нет, то уже завтра весь институт будет в курсе, что Галина Сафонова некогда пыталась выколоть глаза своей дочери, веря, что в нее вселились бесы. А еще, что она полагала, будто бы является Вторым Пришествием и Жанной д’Арк в одном флаконе.
— Все понятно, — кивнула я, возвращая телефон Юрке и ментально погружаясь на дно мутного, забродившего, затянутого гниющей тиной болота. И все никак не могла сопоставить в своей голове того задорно улыбающегося парня с теплыми шоколадными глазами, что присылал мне кофе по утрам, вот с этим чудовищем, который осмелился шантажировать человека самым святым.
Мамой.
Это же просто дно!
Нет! Хуже. Это днище!
И я, господи боже, я с этим отбросом целовалась. Взасос! Позволяла себя трогать, обнимать, запускать руки туда, где никто и никогда до него не был. И если бы…
Черт!
Если бы не уродливая, горькая правда, то я бы ведь могла, да? Поверить ему. Пойти на свидание. Влюбиться в этого больного на голову мажора. И вместе с ним сойти с ума. А потом…
Что бы он сделал со мной потом?
Так! Стоп! Я не хочу об этом думать!
— Юлька сказала, что тебя сегодня снова зачислили на курс, — грустно потянул Сафонов. — Черт его знает, зачем ты вернулась, Марьяна, но я вот что тебе скажу: царь разогнался и уже не остановится. Он понял, что все — ты недоступна для него, а потому на зло или просто уже ради прикола будет изводить тебя, пока ты банально не закончишься. И я надеюсь…
Он замолчал, а я выдохнула:
— Что?
— Я надеюсь, что тебе нечего скрывать, потому что в противном случае, он доберется до твоих секретов точно так же, как добрался и до моих. Сделает их достоянием общественности. А потом молча и с торжествующей улыбкой будет смотреть на то, как ты тонешь.
Юрка развернулся и уже было ушел. Но, сделав пару шагов от меня, остановился и добавил сипло:
— Я рисковал, когда шел к тебе сегодня, Марьяна. Не собой — мне уже на все плевать. И да, я знал, что простых извинений ты не примешь, а потому дал тебе правду. Потому что был должен. Вот только если Каха узнает, что сегодня я был здесь и слил тебе его, то жизнь моей сестры все-таки превратится в ад. Все было напрасно. И он снова победит.
Спустя всего минуту Сифон растворился в темноте.
А я молча и заторможенно смотрела ему вслед, еще даже не догадываясь, что его пророческие слова сбудутся уже очень-очень скоро…
Глава 23 — Ещё одно слово — и следующая тарелка полетит вам в голову!
Марьяна
— Пресвятое дерьмо! — с рыком подскочила я на кровати уже следующим утром и гадливо отерла губы тыльной стороной ладони. А затем снова повалилась на подушки и тихо застонала, прикрывая веки и чувствуя себя до такой степени омерзительно, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
Нет, ну это же надо, а!
Про всяких там полугрузинских дегенератов сны видеть.
И ладно бы во снах этих я хинкального короля секла розгами по волосатой заднице. Так нет же! Я его там зачем-то целовала, прижимаясь к ненавистным телесам тесно и со стонами.
Мать моя женщина. Да я, не иначе, как сдурела!
А ведь он там еще и с голым торсом мне привиделся. И я жадно тянула к нему свои пальцы, ноготками царапая загорелую, гладкую и такую горячую кожу. Он шипел от моей дерзости. А я задыхалась. Потому что его ладонь легла на мою талию, а затем уверенно скользнула под футболку. Обожгла прикосновением чуть повыше пупка, поползла дальше, пока не накрыла потяжелевшее полушарие, сжимая его до сладкой боли.
М-м…
В низ живота мощным потоком в моменте прилила густая бурлящая лава. И жаром запульсировала между бедер, да так требовательно, что вся кожа покрылась наэлектризованными мурашками. А затем вторая рука Царенова прихватила меня за шею и резко дернула на себя, пока наши губы не столкнулись в опаляющем, требовательном поцелуе. Так глубоко. Так влажно. И грубо…
И сладко!
Я ощущала толчки его языка. Слышала его низкий, рокочущий стон. И не сопротивлялась.
Ни разу вообще!
Наоборот.
Я льнула к этому гадкому королевичу, обнимала его, выгибалась навстречу ритмичным толчкам его паха в мой живот. И мне так чертовски нравилось чувствовать то, насколько он твердый. И горячий. Даже через ткань. Меня настолько взорвало от этой неприкрытой демонстрации его желания, что все мое тело скрутило острой, ослепительной судорогой.
И так не хотелось, чтобы он тормозил или останавливался…
Но он лишь сильнее жал на газ, бесконечно разгоняясь. Его ладони легли на мою задницу. Прихватили. И закинули на себя. А затем мир перевернулся. Вот уже я лежала на спине, а между моих разведенных ног устроился он — парень, которого я люто ненавидела, но во сне почему-то продолжала позволять ему все.
Стаскивать с меня одежду.
Трогать везде. Мять. Гладить. Вылизывать.
Доводить меня до ослепительного, запретного безумия.
И шептать своим хриплым, бархатистым баритоном всякую чушь:
— Девочка моя любимая…
Я дернулась, как от выстрела. А затем меня резко и болезненно выдернуло из сновидения, тут же, словно в ледяной прорубь, закидывая в реальность, которая наотмашь влепила мне метафизическую затрещину.
Окстись, убогая!
Этот высокоранговый ублюдок тебя унизил и растоптал, сделал из тебя девочку для своих жестоких, мажорских игр, а ты с его участием, мало, что сны смотришь, так еще и не сопротивляешься.
Ой, дура!
Я перевернулась на живот и спрятала пылающее от стыда и негодования лицо в подушку. Сглотнула, пытаясь прогнать воспоминания вкуса поцелуев ненавистного мне Альфа-Кебаба. И изо всех сил стиснула бедра, стараясь задушить на корню то мерзкое, тягучее, пульсирующее тепло, что до сих пор топило меня изнутри.
Да только не помогало!
Единственный плюс всего этого утреннего безобразия был в том, что я на какой-то стероидной ярости соскоблила себя с кровати, а затем зашвырнула тело под ледяные струи душа. Ибо так мне и надо! Порычала там особенно грозно. А затем, негодуя сама на себя, двинула одеваться. Дальше легкий завтрак и на турнир.
Мать что-то напутственно бубнила мне всю дорогу. Пыталась подбадривать. Бережно перепроверяла ката-доги, пояс и накладки. Заламывала руки и сокрушалась, что ей снова придется смотреть, как меня пытаются избить на татами, а это выше ее сил.
— Присутствие же необязательно, — пожала я плечами, понимая, что не кривлю душой. Мне в действительности было даже легче, когда за спиной у меня никто не стоял, не смотрел и не сбивал с ритма.
— Что же я за мать буду, если единственную дочь в такой день не поддержу?
— Нормальная мать, — подмигнула я родительнице. — А то вон у Аленки Кондрашовой отца на каждых соревнованиях нашатырем откачивать приходится. Кровь, слабый желудок, а спортсмену это вообще все мимо кассы. Нам нужна полная концентрация, а не переживания, что твой родитель где-то там на трибунах сознание потеряет и словит апоплексический удар оттого, что его кровиночку с двоечки пробили.
— Ой, все! — скривилась мама, а я рассмеялась, видя, как она за секунду аж позеленела и прижала руку к губам, скрывая рвотный рефлекс.
Все же она у меня была такая вафелька и фиалочка. А толку-то? В этом мире даже кактусы вяли. И снова настроение пошло под откос.
Каков итог?
В дворец спорта, в котором должны были проходить соревнования, я приехала малость на нервяке. Но не потому, что в себе сомневалась, а потому что я до сих пор чувствовала килотонны нерастраченной энергии, которая раскаленной магмой бурлила во мне и требовала выхода.
Настолько сильно, что я буквально гудела изнутри.
Мне нужно было хоть как-то сцедить ее из себя, но меня лишь с каждой минутой сильнее раскручивало на этой адской карусели. Регистрация. Взвешивание. Торжественная церемония открытия турнира.
А-а-а!!!
Скорее, блин!
И вот наконец-то объявили мое имя и дали зеленый свет. Надо ли говорить, что меня, такую заряженную и перекрытую, было уже не победить? Ибо да. Я просто вынесла в одну калитку всех своих соперников. Не осталось ничего — только я и мое стремление победить.