В плохих парней не влюбляются (СИ), стр. 50
А когда тренировка завершилась, то я с облегчением вздохнула.
Но зачем-то по пути домой полезла в свой телефон. Вроде бы собиралась удалить из него все сообщения, что настрочил мне чертов бессовестный царевич. И зависла, перечитывая все то, что он когда-то мне написал. Про свидания и чертовы пельмени. И еще вот это:
"Я не прошу тебя влюбляться в меня прямо сейчас, Мара. Но я просто хочу, чтобы ты знала: однажды ты проснешься и поймешь, что уже давно это сделала. А я в этот момент буду рядом. Чтобы ты не испугалась…"
Почему от прочтения этого откровенного вранья мне стало так чертовски неприятно? Муторно. Гадко. Везде! Будто бы в груди у меня поселился какой-то особенно прожорливый термит, и теперь он бесконечно выедал у меня внутри все живое.
Хотя, казалось бы, да? С чего вдруг?
Что я забористой чуши от мальчишек не слышала? Пф-ф-ф, да этот доморощенный полугрузинский пикапер меня вот вообще ничем не удивил. Но…
Почему-то именно его лживые подкаты заставляли меня покрываться с ног до головы липкими, противными мурашками. Воспоминания его поцелуев приподнимали разом все волоски на моем теле. Отголоски его горячечного шепота мне на ухо заставляли мои многострадальные кишки сворачиваться в животе мертвыми петлями.
— Приехали, — голос водителя вырвал меня из моих тухлых, болезненных дум, и я кивнула. Подхватила рюкзак и спортивную сумку, коротко попрощалась с мужчиной, имени которого так и не смогла запомнить, но которого видела каждый божий день.
А там уж потопала к своем подъезду, мечтая поскорее очутиться дома, в тишине спальни.
Вот только планам моим не суждено было сбыться.
Потому что стоило мне только потянуть на себя тяжелую металлическую дверь, как из темноты вдруг послышался до боли знакомый хриплый мужской голос:
— Марьяна. Притормози-ка. Разговор есть…
Марьяна
Любопытно, однако…
Я медленно стравила воздух из легких и закатила глаза.
Но все же повернулась и сложила руки на груди, разглядывая темный силуэт, сидящий на деревянной лавке. Лица не видать — в капюшоне. Но поза расслабленная, а не такая, где бы человека сюда принесло понятное желание искренне извиниться.
Тогда зачем приперся? Чтобы я ему в лицо смачно плюнула?
Как вариант…
— Надо же, ты меня прямо удивил, — усмехнулась я. — Пришел. Сам. Не зассал. Вау!
— А ты, смотрю, на позитиве, — рассмеялся парень.
— А что мне плакать, что ли? — пожала я плечами.
— То же верно.
— Откуда узнал мой адрес? — вопросительно дернула я подбородком.
— От верблюда, Марьяш. Ты чего?
— М-м…, — хмыкнула, силясь понять, в какую именно степь несет этого человека.
— Да, брось, а то ты не в силах свести очевидное с невероятным, да? Ни за что в это не поверю, — поднялся незваный визитер и вышел из темноты под свет тусклого подъездного фонаря, а затем стянул с себя капюшон, демонстрируя новую стрижку под машинку. А еще разбитую губу.
— Кто тебя так? — кивнула я на кровоподтек.
— Отец.
— Пожалел он тебя. Маловато будет, — зло усмехнулась я.
— Возможно, — пожал парень плечами, а затем достал из заднего кармана телефон. — Вообще-то, я по делу к тебе пришел, а не для того, чтобы похвастаться расквашенным фейсом и отчислением из института.
— Неужели извиняться будешь? — охнула я, театрально прижимая руки к груди.
— А есть смысл?
— Абсолютно никакого, — жестко отчеканила я.
— Я почему-то так и думал. Короче, — похрустел шейными позвонками Сафонов и переступил с ноги на ногу, а затем быстро затараторил, чуть приглушенно и сбито, но раздраженно, будто бы ему под пальцы загоняли раскаленные иглы и теперь заставляли выдать все свои тайны. — Ты мне, конечно, не поверишь, но я реально жалею о том, что сделал, Марьяна. Знал бы, что все так повернется, никогда бы так с тобой не поступил. Вот тебе мое слово! Но у меня не было другого выбора. Мне его просто не оставили. Выкрутили руки и вынудили выбирать между тобой и семьей. И я думал, что выбираю правильно.
— О чем ты? — нахмурилась я.
Юрка всего на мгновение замялся. Облизнулся затравленно. Потер пальцами со сбитыми до мяса костяшками лоб, крепко выматерился. Трехэтажно так и забористо. А затем снова надломлено заговорил.
— Я просто хотел быть как все. Ну, типа как крутым парнем и все такое. Общаться со всеми популярными ребятами, а не пресмыкаться, как это делает моя сестра. Не слушать в спину все эти омерзительные выкрики, типа: аут, неудачник, лох и того похуже. И я унижался, знаешь. Вечно был на побегушках, то тут. То там. Думал, что если буду полезным, то меня хотя бы не опустят. А потом…
Сафонов закашлялся. Затем улыбнулся мне горько и с отчаянием выдохнул, будто бы каждое слово давалось ему через силу. Покачал бритой головой и сунул телефон мне под нос.
— Моя мама больна, Марьяна.
Боже…
Он так это произнес. Так надломлено. Так честно. Так беззащитно.
Так, что я прекратила смотреть на него скучающе и с пренебрежением, как на вонючего клопа, и наконец-то начала слушать. И то, что Сафонов поведал мне дальше, буквально напалмом выжгло меня изнутри, заставляя обреченно хапать запах гари и скрипеть пеплом на зубах.
— Я думал, никто не знает, — цедил он хрипло. — Думал, что это только наша семейная тайна.
Как же мне было это чертовски знакомо…
— А потом меня приперли к стенке. Вот, посмотри фотки в сообщениях, — и он снова сунул мне в руки телефон, с открытой перепиской.
В шапке чата имя: "Царь".
Жесть!
Меня резко и с головой накрыло убойной лавиной, которая придушила меня и растерзала в клочья.
Во вложении был снимок: женщина в инвалидной коляске и больничной робе с пустым, потухшим взглядом, а ее везет Юрка где-то по парковой зоне. Затем еще один: тут уже Сафонов нагибается о осторожно, но с нежной улыбкой вытирает платком что-то на лице женщины. Слюну, быть может…
А ниже всего этого шла жестокая, неподдающаяся никакой логике и человечности приписка:
"Слышал у твоей матушки шиза, Сифон?"
Боже, да он не царь! Он просто моральный урод!
— Я не знаю, как Каха раздобыл эти снимки, Марьяна. Но я не мог допустить, чтобы все узнали, что наша мама находится в закрытой психиатрической клинике под постоянным надзором медперсонала. И хрен бы со мной. Я ведь пацан и как-то бы все это пережил. Но Юлька…
Он тяжело сглотнул и продолжил.
— Ее и так Толмачева затравила. Представь, что бы с ней стало, если бы вся эта информация оказалась в открытом доступе у жестоких, оборзевших от вседозволенности студентов? Я не мог так рисковать. Понимаешь?
— А мне тогда сейчас, зачем все это рассказываешь? — проскрипела я, все еще в упор глядя на переписку между Сафоновым и Цареновым.
— Потому что отчаялся. И потому что больше не верю, что Каха и дальше будет молчать. Но, знаешь, как было на самом деле? Меня приперли к стенке. Следователи и допросы. Я показывал им все это, — кивнул он на телефон, — и говорил, что меня шантажировали и принудили создать ту анкету о тебе, да только меня никто не стал слушать. Царенову все сошло с рук. Его родители просто откупились от моего отца. Пригрозили, что окончательно испортят нам всем жизнь. Отец прогнулся. А кто бы нет на его месте? Он один нас с Юлькой тащит!
— Но ты бы мог…, — уж было начала я говорить, но парень резко меня оборвал.
— Да ни хрена я не мог, Марьяна! Алло! Приди в себя! — заорал он вдруг громко и истерично, а затем нервно провел дрожащими ладонями по лицу и выдохнул. — Дочитай нашу переписку до конца, Марьяна. И ты поймешь, что Каха не остановится ни перед чем. Он тебя либо поимеет, либо полностью уничтожит. Третьего просто не дано. Потому что никто не смеет говорить ему "нет". Он — козырной туз! А мы так — жалкие шестерки.
И да, я читала…
Каждое сообщение, наполненное ядом, желчью и зашкаливающей верой в то, что желание царя горы — это закон. Он хладнокровно описывал то, что должен был сделать Сафонов. Заверил, что лично достанет компрометирующие меня фотографии из раздевалки, поставив там скрытую камеру, но дальше уже дело за Юркой и именно он должен будет зарегистрироваться от моего имени на том самом злосчастном портале, а затем объявить аукцион по продаже моей девственности открытым.