В плохих парней не влюбляются (СИ), стр. 45
— Сядь, я сказал.
Он не орал. Нет. Но, почему-то мне в моменте расхотелось с ним спорить. Откуда мне было знать, что у него в голове? Может, он больной урод и продемонстрировать силу своих кулаков ему жизненно необходимо? И да, я каратистка с черным поясом, но не рисковая дура, что будет подставляться на каждом шагу, испытывая судьбу и свое мастерство на прочность.
Села.
Улыбнулась папаше и вопросительно приподняла брови.
— Хотел мне что-то сказать?
— Хотел, Марьяна.
— Слушаю тебя внимательно, — сложила я руки на груди, а отец усмехнулся, окидывая меня взглядом, полным разочарования.
— Нет, девочка моя, ты не поняла. Мы здесь, не чтобы слушать меня. А чтобы слушать тебя.
— О, неужели? — фыркнула я.
— Именно! Хочу узнать во всех подробностях, как знатно ты обосралась.
Так! С меня хватит!
Я рассмеялась. А затем резко встала со стула. Но далеко уйти не смогла.
— Села! — повелительно гаркнул отец, а я уперлась руками в столешницу и нависла над ним, цедя каждое слово.
— А то, что? За ремень возьмешься, папочка? Ну, так ты опоздал с воспитательным процессом. Ясно? На целых восемнадцать лет, если что. И пока ты там носился со своими драгоценными законнорожденными детишками, меня мама прекрасно вырастила и…
Договорить мне не дали.
— Это ты называешь прекрасно? — процедил он насмешливо. — Куда тебя послали, туда ты тут же и припустила, виляя хвостиком, словно послушная собачонка. Правильно я тебя понял?
Я выдохнула раздражение через нос, а Коган продолжал мочить по моей выдержке из всех орудий.
— И куда ты собралась бежать, не расскажешь? Или мне угадать? Ну так давай, мне несложно! Наверное, в другой вуз пойдешь, да, Марьяш? Пойдешь по проторенной дорожке? Сколько ты там школ в свое время сменила? Пять или шесть? И что, думаешь, что сбежишь и все будет по-другому? Все будут держаться за руки и водить вокруг тебя радостные хороводы? Нет, моя милая. Там будет то же самое, что и везде. Проблема уйдет вместе с тобой. Ты снова станешь жалкой терпилой, которую будет пинать каждый, кому не лень.
— И кто в этом виноват? — сжала я руки в кулаки.
— Ты и только ты!
— Мама была твоей…
— Неважно, кем она была! — снова заткнул меня на полуслове Коган. — Важно, кто есть ты! И сейчас именно Марьяна Крапивина позволяет над собой издеваться. Дает добро на проявление любого к себе неуважения. А дальше, что будет? После института тебя станут травить коллеги? Потом муж? Потом подруги и даже твой родной отец станет вытирать об тебя ноги, потому что ты просто это позволяешь делать? Так?
— Нет, — шлепнулась я на стул и слепо уставилась на свои коротко стриженные ногти, изнутри наливаясь злобой и клокоча от деструктива.
Я прямо сейчас ненавидела этого человека. Хотя бы за то, что он говорил правду.
Уродливую. Неудобную. И такую обжигающую, что хотелось ударить его.
Или себя…
— Маши, Саши, Глаши, Наташи… В твоей жизни постоянно будет присутствовать враг, который захочет решить, куда тебе идти, а куда ходить не стоит. И что ты будешь делать? Постоянно прятать голову в песок? Это то, чего ты хочешь? Серьезно?
— Что я могла им противопоставить? — зарычала я. — Меня опустили из-за того, чем мама занималась в прошлом! Если бы не она, то…
— Хватит! Это даже звучит убого, Марьяна. Тоже мне, нашла причину. Это все трусливая, жалкая отговорка, чтобы просто сбежать от проблемы и ничего с ней не делать. А что в итоге? Ты снова в пролете! А знаешь почему? Потому что так проще и легче — тупо проиграть. Ведь для этого ума много не надо. Чтобы тебя победили, нужно банально ни хрена не делать. Просто закрыть глаза и ждать, когда тебя раздавят. Верно?
— Что я, по-твоему, должна была сделать? — прохрипела я сипло.
— Вот! Наконец-то пошли правильные вопросы. А то тоже мне тут начала: му-хрю, я вся такая внезапная и обиженная судьбой. Оставьте меня в покое и дайте пострадать в одиночестве…
Я отвернулась. И мысленно отхлестала себя по щекам, дабы не раскисать перед этим человеком. Но и скрывать правду я больше не могла.
— Кто-то создал анкету в сети и запустил аукцион по продаже моей девственности. Приложил все мои явки и пароли. И неприличные фотографии из раздевалки. Весь институт в курсе. Все смеются надо мной. Каждый думает, что я продажная дрянь. И ректор тоже. Он не стал ни в чем разбираться. Он просто вышвырнул меня, радуясь и хлопая в ладоши, что такое третьесортное недоразумение, как я, наконец-то не будет учиться в одном с ним вузе.
— Да, я все это знаю, Марьяна, — ровно и безэмоционально произнес Коган.
— И что мне надо было делать? — снова вспылила я.
— Прежде, чем ответить тебе на этот вопрос, я должен кое-что у тебя узнать, дочь.
— Я не вернусь туда! Никогда! Ни за что! — категорично выпалила я, представляя, что мне придется изо дня в день смотреть в подлые и наглые глаза Царенова. Только это почему-то убивало во мне все живое. Только это триггерило по максимуму и выносило в астрал от ярости.
Но отец лишь скривился и снова принялся резать меня без ножа.
— Тебе нужно выбрать прямо сейчас, кем ты хочешь стать по жизни: хищницей или кормом для более крупной, умной и сильной рыбы? Кем ты себя видишь в будущем: тряпкой или победителем? Хочешь научиться крошить своих врагов или будешь дальше тренироваться быстро бегать от проблем? Ты нагибаешься, подстраиваясь под кого-то? Или ты та, кто нагибает всех остальных? Решай, моя девочка. Третьего не дано.
Я молчала. Долго.
Перед глазами проносились многотонными товарняками воспоминания. Лола, Каха и остальные…
Мое похищение. Кофе с утра. Поцелуи под лестницей. И еще один — в душевой.
Мой страх. Унижение. И слезы.
Прицельный залповый огонь злых, осуждающих взглядов. Шепотки. Издевательский смех.
Одиночество. И боль…
Я не хотела снова быть аутом. Но, черт возьми, мне было так страшно! Хотя, если я буду не одна, то стоит попробовать и впервые как следует дать сдачи?
— Ладно. Я хочу сражаться, — опустила я плечи, признавая, что не желаю больше прогибаться под изменчивый мир.
— Я научу, — спокойно ответил отец.
А затем, словно змей-искуситель, протянул мне тот самый запретный плод, который никто не протягивал. А должен был!
— Но будет больно. Неприятно. И сложно.
— И пусть, — упрямо задрала я подбородок, чувствуя, что сама перестану себя уважать, если не утру нос всем своим обидчикам.
— А вот это уже по-нашему, — подмигнул мне Коган, а затем взял будто бы из ниоткуда чистый лист бумаги и ручку. И протянул их мне.
— Я не понимаю…, — нахмурилась я.
— Итак, дочь. Первое, что ты должна сделать — это написать заявление в полицию о том, что твою честь и достоинство опорочили и ты требуешь возбудить уголовное дело по этому факту.
— Что? — охнула я.
— Ты напишешь, а я этому заявлению дам ход. Поняла?
Я выпала в нерастворимый осадок, но все же кивнула.
— Да.
— Отлично! Поехали…
Марьяна
Какое-то время на кухне царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Я писала. Отец терпеливо ждал.
— Готово — прикусила я колпачок ручки, когда наконец-то закончила излагать все события прошедшего утра.
— Дай, посмотрю, — взял исписанный лист бумаги Коган и пробежался по нему глазами. Цыкнул будто бы недовольно и снова вернул мне заявление.
— Нет, еще не все, Марьяна. С красной строки проси привлечь Геннадия Петровича Строгина по статье о незаконном отчислении тебя из образовательной организации. Ему, как должностному лицу впаяют административку, а вузу — крупный штраф. У минобрнауки и спонсоров от такого расклада знатно пригорит. Нет, само-собой, Строгина не снимут с должности. Но я наконец-то усажу в кресло проректора своего человека, который тебя точно не даст тебя в обиду.
— А кто спонсоры? — нахмурилась я.
— В попечительский совет входят Толмачевы, Цареновы, Асхадовы, Исхаков и Ко, еще несколько крупных фамилий, ну и я, разумеется, — коротко отрапортовал отец, а я медленно выдохнула раскаленный воздух из легких и все-таки решилась на еще один вопрос.