В плохих парней не влюбляются (СИ), стр. 46

— А зачем ты спонсируешь этот вуз?

Но Константин Рудольфович лишь криво улыбнулся мне в ответ и резко перевел тему.

— Кто еще сегодня тебя обидел в этой богадельне?

И я уж было хотела выпалить имя Вероники Игоревны, но тут же прикусила язык. Мне никак не улыбалось, чтобы меня снова полоскали в грязи направо и налево. А ведь это непременно сделают, если я подниму тему моего рандеву с Цареновым в душевой на прошлой неделе.

Эка невидаль, да? Девушка с парнем обменялись слюной. Никто же до нас этого никогда не делал, да? У нас в стране вообще же нет плотских отношений до свадьбы. Да вы что? Да и после это делается строго под одеялом и исключительно тогда, когда того потребует супружеский долг ради продолжения рода.

Чертовы моралисты!

У них недостаток ума, уверенности в себе и зашкаливающая потребность в жестокости, а страдают от этого почему-то окружающие…

— Никто. Строгин был один. Облил меня дерьмом с ног до головы и вставил волшебный пендель под зад для пущего ускорения, радуясь, что в его вузе я более учиться не буду, — буркнула я.

— В его вузе? — усмехнулся отец. — Как это мило…

— Не то слово, — кивнула я.

И тут же замерла, когда Константин Рудольфович прищурился и совершенно неожиданно спросил:

— Ладно. А Царенов к этой всей истории, какое имеет отношение?

Жесть!

Меня в моменте обварило изнутри крутым кипятком. Кишки скрутило в морские узлы. Я поджала пальцы на ногах, ощущая, как стремительно превращалась в кислоту в венах кровь. Но к лицу своему я тут же приколотила на дюбель-гвозди знатный покерфейс и равнодушно выдохнула.

— Царенов?

— Да, — кивнул отец, — который Каха.

Я фыркнула. И осторожно ступила на тонкий лед.

— Пап, я тебе уже же говорила: в этом твоем крутом вузе, как и до этого было в школе, почти с первого дня все в курсе, чем в прошлом занималась моя мама, зарабатывая себе на кусок хлеба с маслом. А дальше схема всегда одна: насмешки, шепотки за спиной и откровенные непристойные предложения. Когда все это не прокатывает, на сцену выходит "хороший полицейский".

Я пожала плечами и улыбнулась.

— Что он сделал? — хмыкнул отец, складывая руки на груди.

— Ничего, — скривилась я.

— Уверена?

— Да.

— Ладно. Просто знай, что этого парня уже давно и со всеми потрохами купили Толмачевы. И лучше бы тебе в его сторону даже не дышать. Он покуражится за твой счет и сольется, предварительно навалил в твои ушки тонну отборного вранья. А ты потом будешь сопли на кулак наматывать.

— Купили? — переспросила я, уже зная, что услышу. Но все же рискнула перепроверить информацию на свою голову.

— Под будущий брак между Лолой и Кахой разработали крупный проект по строительству развлекательно-туристического кластера колоссальных масштабов. Семьи ударили по рукам еще два года назад. Прямое слияние наделало бы шумихи, а тихое семейное предприятие поможет им сберечь чертову тучу бабла по налоговым обязательствам. Поверь, дочь, даже если этот мальчишка завтра влюбится в какую-нибудь прелестницу, то и тогда не сможет ей предложить ничего более привлекательного, чем убогую роль вечной подстилки.

Так это все-таки правда. И все об этом знали.

— Ясно, — усмехнулась я.

— Что? Приставал? — нахмурился отец.

— Пап, да там все, приставали, — отмахнулась я. — Говорю же, не успела я отсидеть первую пару в этом расчудесном институте, как все уже были в курсе моей родословной!

— Я проверю, кто распространяет всю эту информацию.

— Как? — прикусила я нижнюю губу, удивленно приподнимая брови. — И с чего ты вообще взял, что это кто-то делает намеренно?

Он не ответил.

Лишь полировал меня в упор нечитаемым, тяжелым, сверлящим взглядом. А мне вдруг стало тошно до невменоза.

Я сжала руки в кулаки и отвернулась, уговаривая себя не хватать чайник и не выливать его содержимое моему биологическому отцу на голову. Но черт возьми, это было архисложно! Потому что меня накрыло болезненное, но четкое понимание — он все прекрасно знал. Боже! Просто раньше ему мои проблемы были абсолютно индифферентны! А теперь я стала нужна этому богатому и влиятельному мужику, вот он и кинулся на амбразуры.

Да только защищал он не меня.

Он защищал свой актив.

— Пап, — усмехнулась я горько, — а вот скажи, если бы законнорожденные "золотые" детки не обманули твоих ожиданий, то ты бы здесь не сидел, верно?

— Обидеться решила? — тихо рассмеялся он.

— Я вопрос тебе задала!

— И я тебе тоже, детка. Но, прежде чем ответить тебе на него, давай-ка мы подумаешь хорошо, нужна ли тебе правда и что ты будешь с ней делать, м-м? Потому что гордо уйти в закат ты всегда успеешь, а вот взять от жизни все — нет.

— Я была тебе не нужна, — озвучила я неприглядную истину.

— И твоя мать прекрасно об этом знала, когда решила втихушку залететь от меня, а потом не делать аборт. Хотя я настоятельно просил ее об этом.

— Как все просто в твоей идеальной жизни, папа, — покачала я головой, как никогда чувствуя гадливость оттого, что нахожусь в прямом родстве с этим человеком.

— Марьяна, давай как-то поймем, что ты от меня хочешь? Честности, пусть и уродливой, или красивой, но лживой сказки, где я соловьем буду петь тебе о том, что вдруг одумался и осознал, как сильно я тебя люблю?

Мы столкнулись упрямыми взглядами. Коган полировал меня устало, но терпеливо. А я чувствовала себя рядом с ним инфантильной дурой, которая совсем не умеет играть во взрослые игры. Истерит, сотрясает воздух и требует того, что не в силах вынести.

А по факту?

С чем я останусь, если прямо сейчас пошлю этого человека в дальние дали? Да ни с чем! Об меня, как он и сказал, продолжат вытирать ноги все, кому не лень. А я буду снова и снова бежать, потому что умею лишь драться, но не давать сдачи.

И сейчас эта колоссальная разница ощущалась как никогда.

— И что тебе от меня надо? — прошипела я змеей.

— Чтобы ты стала той, кем бы я мог гордиться. Со своей стороны обещаю, что ни к чему принуждать тебя не стану. Никогда — вот тебе мое слово! Ибо это контрпродуктивно, дочь. Но спустя лет пять под моим чутким руководством ты претерпишь нужные для моего мира изменения. Начнешь мыслить иначе, видеть шире и думать на перспективу. И тогда мы уже обсудим с тобой, как приумножить то, что есть у меня, и то, что в будущем станет твоим по праву.

Вот так — наотмашь и без предупреждения меня ударили об уродливую действительность, заставляя прямо сейчас сделать выбор, кем быть: бесправной дочерью продажной женщины или акулой, которая без сожаления сожрет своих обидчиков, заставляя их пожалеть о каждом гнусном слове, сказанном в мой адрес.

Это было больно, гнуть себя.

Но я сделала это.

А потом снова взяла ручку и дописала чертово заявление.

— Что дальше? — облизнула я пересохшие губы.

— Жди, — взял исписанный мною листок Коган и поднялся на ноги, давая понять, что наша встреча подошла к концу. — Завтра за вами с матерью приедет мой человек и отвезет вас немного передохнуть за город. Телефон выключишь, ни с кем контактировать не будешь. Когда я разрешу — вернетесь в Москву. И да, за эти дни научись держать голову выше, дочь. Потому что только так ты должна будешь вернуться в институт — как победительница и с улыбкой на лице. Получится?

Я посмотрела в его пустые глаза спокойно. Без дрожи. Тяжело, но ровно. И уверенно отрезала:

— Получится.

Чего бы мне это не стоило…

Глава 21 — Тебя посодют, а ты не воруй!

Марьяна

— Господи, сорок лет, а я как была дремучая, так и осталась! — сокрушалась мать, заламывая руки и расхаживая по бревенчатому домику, в котором мы куковали уже четвертый день. Здесь было спокойно и хорошо: осенний лес, пение птиц, речка, в которой плескалась какая-то мелкая рыбешка, баня из сруба и полное отсутствие связи с внешним миром.

Никакого интернета.