Мрачный Взвод. Быль или небыль (антология), стр. 14
Заперев дверь, Рослава достала из-за печи спрятанные мешочки с травами. Не то чтобы Яр мог уличить ее в чем-то, найдя их, но ей казалось, что лучше его к своим ведьмовским делам даже близко не подпускать. Кресников она встречала и до него, но всегда обходила стороной: старики могли учуять смрад, исходящий от нее, и накинуться, а биться Рослава не умела.
— Ступай без тела, рви без пасти, — шептала она, поджигая сон-траву, — до первого петуха — беги, до третьего слова — вернись…
Вдохнув густой дым, Рослава без чувств упала на пол, а ее дух, невесомый и незримый, метнулся прочь из избы, погрузившись в холодное темное марево, наполнявшее странное место меж Явью и Навью. Ни жива она была, ни мертва, ни одному из миров не принадлежала. Сон — та же смерть, к нему-то Рослава и обратилась, чтобы сбросить оковы плоти. Ничто ее больше не сковывало, тело не отягощало, а стены из сруба больше не были преградой. Вот только бежала она не соседние дома проверять, а пашни. Сердце чуяло что-то знакомое, такое же злое и темное, отзывающееся на мрак, разлившийся по ее собственным жилам.
Хлеб уже убрали, далеко за околицами тянулось посеревшее, но еще не мертвое жниво, — будь у Рославы тело, пеньки стеблей до крови изранили бы ей ноги и изорвали подол. Зябь еще не подняли — колосья, связанные в большие снопы, сушились то тут, то там.
Рослава шла тихо, совершенно бесшумно, наблюдала за тем, как ночные птицы скакали по земле и склевывали оставшиеся зерна. Теперь она сама не понимала, что привело ее сюда, ведь урожай собран, разве что…
Конь, чернее черной ночи, вышагивал вдоль межи да таким взглядом окидывал жниво, словно оно принадлежало ему. И там, куда он ступал, земля темнела, выбрасывала в воздух облачка невесомой мерзости, тут же забивавшей Рославе ноздри. Туманная поволока тяжелой болезни тянулась за конем, обволакивала и его, и снопы, мимо которых он проходил.
— Что ж ты за тварь такая?..
Дернув ушами, конь повернул к ней тяжелую голову, а ведь слышать ее не должен был. На Рославу уставились человеческие, исполненные невыразимой злобы глаза. Из больших ноздрей вырывался пар, тварь подалась было к ней, но остановилась, не сделав и шага, — поняла, что не сможет причинить никакого вреда, и потому отвернулась, побрела дальше, отравляя все, чего касалась.
Рослава помчалась назад, к телу. Она знала, что будет дальше: хворь, смерти, поиски виноватых, страх, убивающий в людях все человеческое. Пора было убираться из села: она была чужачкой, внезапно поселившейся в доме Ярко, и станет первой, на кого падут подозрения.
Очнулась Рослава с криком первого петуха. С трудом поднявшись, она вышла на улицу, обошла избу и увидела свернувшегося на земле Ярко. Что-то было не так.
Рванувшись к нему, Рослава упала на колени подле неподвижного тела и перевернула его на спину.
Его кудри слиплись от пота и крови. Бурая корка засохла вокруг носа и рта, на теле расцвели синяки. У него под мышкой Рослава нащупала налившуюся шишку: тварь, с которой Яр сцепился, попыталась выгрызть зашитую под кожу родовую сорочку. Вокруг шишки отпечатались во всех смыслах конские зубы, следы которых уже превратились в иссиня-алые кровоподтеки.
— Ну что же ты… Зачем полез?
Поднять его Рослава не могла: не хватало сил. Но и оставить Ярко на земле не могла тоже: любой сосед, решивший пойти в лес, обойдя дворы, увидел бы его.
Вскочив, Рослава вернулась в избу, схватила пучок свежей полыни и побежала обратно, на ходу растирая пахучие листья меж пальцев.
Усевшись на землю, она положила голову Ярко на свои колени и поднесла к его разбитому носу резко пахнущую ладонь. Стоило ему вдохнуть, как молодое лицо исказила гримаса отвращения и боли.
— Ты за что со мной так?.. — прохрипел он, не открывая глаз. — Решила к дедам меня отправить?
— Ты сам себя едва к ним не отправил! — Рослава попыталась скрыть облегчение за напускной злостью. — Вставай, тебя никто не должен здесь видеть, еще и голого.
— Думаешь, увести попытаются?
Улыбка тронула губы Рославы, но увяла, едва Яр посмотрел на нее. Залитые кровью глаза выглядели жутко — голубые озера в окружении побагровевшей белизны.
— Не смотри так. — Кряхтя, Яр сел. — Я живой.
— А выглядишь как мертвый! — в сердцах выпалила Рослава. — Погляди на себя!
— Пойдем в дом, не кричи.
— А ты не смей меня успокаивать!
И почему ей так горько, так… страшно? Почему нутро скрутило, почему дрожат руки, творившие кошмарные дела во имя Зверя?
«Как глупо! — укоряла себя Рослава, торопливо взбегая на крыльцо. — Ночью уйду! Обращусь птицей и покину проклятое село!»
— Птичка… Будет тебе.
Обернувшись, она уставилась на привалившегося к двери Ярко. Он указал на рубаху и попросил:
— Подай, пожалуйста.
— Тебе вымыться нужно, — резко бросила Рослава, но рубаху все же подала. — Нос-то сломан?
— Не знаю. Даже не спросишь, кто меня так?..
— И так понятно! — Она всплеснула руками. — Весь заразой провонял!
— Батюшка говорил, что на мою долю выпадет встреча с кудлаком, а я все отмахивался, дурак. Думал, проживу такую же спокойную жизнь, как батя и дед, а оно вон как вышло…
Пока Яр одевался, Рослава пыталась вспомнить хоть что-то полезное, но тщетно — никаких кудлаков она никогда не встречала.
— Что это за тварь такая? — наконец спросила она, переступив через гордость.
Ярко вздохнул, доковылял до лавки и тяжело опустился на нее. Подумав, ответил:
— Такие, как я, рождаются в особой сорочке. Такие, как он, — тоже. И если в одно время рождаются и кресник, и кудлак, то нам суждено стать врагами и биться до тех пор, пока один из нас не умрет. — Яр прикоснулся пальцами к носу и поморщился. — Я защищаю, он разрушает. Я лечу, он отравляет. И он, сволочь, сильным оказался…
Сама не зная, зачем это делает, Рослава вдруг кинулась к нему, упала на колени подле его ног и сжала бедра Ярко пальцами — крепко, до боли.
— Уедем, — прошептала она. — Черт с ними — и с кудлаком, и с селом!..
— Погоди, погоди!.. — Он обхватил ее лицо ладонями и неожиданно твердо сказал: — Нет.
Ударить бы его, расцарапать лицо! Прошипеть, что так и сдохнет в этой дыре, но слова не шли — горло перехватило; Рослава все силилась произнести хоть что-то, но не могла.
— Я родился здесь, эта земля — моя. И защищать ее должен не по собственному разумению, а из ответственности перед родом, — так же твердо сказал Ярко. — Моя сила передавалась от деда к деду, каждый человек в селе для меня как родной. Я…
— Сдохнешь!.. — наконец прошипела Рослава, вскочив на ноги. — Если не кудлак тебя порвет, то те, кого ты родными называешь! Люди не умеют быть благодарными, помяни мое слово!
— Да кто ж тебя так обидел, милая?.. — Избитый Яр смотрел на нее так, будто это на ее лице живого места не было. — В людях много добра, любви, благодарности. Ну же, птичка, подойди ко мне…
— Руки убери! — взвилась Рослава. — Мальчишка! Щенок! Ничего о жизни не знаешь!
Яр медленно поднялся. Она ждала заслуженного удара, но не пряталась — расправила плечи, задрала подбородок.
— Ты кричи, кричи. Только не уходи никуда, ладно? Щенком буду, межеумком, лишь бы из твоих уст эти слова слышать. — Яр мягко улыбнулся сквозь боль. — Пойду баню затоплю. Кости ноют.
— Ты ведь умереть можешь! — не сдержавшись, выкрикнула Рослава.
Обернувшись у порога, Яр пожал плечами и ответил:
— Пусть так. Зато теперь я точно знаю, что тебе не все равно, даже если ты всеми силами пытаешься доказать обратное.
Оставшись в горнице одна, Рослава медленно опустилась на лавку.
Не все равно.
Ей действительно не все равно.
Плохо все стало куда быстрее, чем думалось Рославе: люди хворали, некогда румяные лица посерели. Теперь Ярко уходил из избы каждую ночь, возвращался избитым, едва живым, а она ничем не могла ему помочь. Сила, с помощью которой он обращался волком, не имела никакого отношения ни к новому Богу, ни к Зверю — только к земле, к крови, что за нее проливали деды Ярко. Ни заговоры на костях, ни шепотки не возымели действия — проклятый конь ломал ему ребра, выбивал зубы, но с рассветом раны неизменно исцелялись. Яр не соврал — биться с кудлаком ему придется до самой смерти, а умереть один из них должен до рассвета, иначе следующей ночью все повторится.