Проект "Будущее". Дилогия (СИ), стр. 59
Я проверил настройку музыкального инструмента, взглянул на Иванова и сообщил:
– Эта песня написана в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году. К выводу Советских войск из Афганистана.
Отыграл вступление.
Посмотрел майору КГБ в глаза.
– С покорённых однажды небесных вершин, – пропел я, – по ступеням обугленным на землю сходим…
Олег Павлович остановил машину около нашего подъезда. В десяти шагах от квартета женщин, восседавших на лавке под навесом из ветвей клёна. Он поспешно вышел из машины, галантно помог Наде выбраться из салона. Затем пожал мне руку на прощанье. Вернулся в автомобиль. «Волга» неспешно покатилась вдоль дома, зашуршала по асфальту шинами. Надя взяла меня под руку, поправила платье и лямку сумочки на своём плече. Я чинно повёл её к двери подъезда. На ходу раскланялся с рассматривавшими нас женщинами. Те придирчиво оглядели Надин наряд, недовольно нахмурились.
Надя первая шагнула в подъезд, будто поспешила скрыться от взглядов сплетниц. Я шагнул в полумрак следом за ней, вдохнул пропитанный табачным дымом воздух. Вновь отметил, что рука потянулась к карману – туда, где раньше лежала пачка с сигаретами. Я одёрнул её, покачал головой. Прошел вслед за Надей к лестничному пролёту. Глаза быстро привыкли к тусклому освещению. Уже на лестничной площадке первого этажа мне показалось: в подъезде относительно светло – проникавшие сюда через грязные окна солнечные лучи освещали ступеньки и украшенные надписями стены.
С каждым пройденным пролётом запах табачного дыма становился всё насыщеннее, а звучавший на одном из верхних этажей мужской голос – всё громче. Я прислушался – мужчина наверху требовал, чтобы ему открыли дверь. Фразы звучали тягуче, с нарушением чёткости произношения и структуры речи, словно у говорившего чуть онемел язык. Или же голосивший сейчас там, наверху, мужчина находился под воздействием алкогольного опьянения (едва ли не в стельку пьян). Я отметил: Надя тоже посматривала вверх и прислушивалась. На третьем этаже мы кричащего мужика не обнаружили.
Мы увидели его на четвёртом: он стоял к нам спиной и ломился в квартиру деда Жени. Узкоплечий, длиннорукий, наряженный в синие трико и грязно‑белую майку. Мужчина придерживался рукой о стену. Другой рукой он то вдавливал кнопку звонка, то молотил кулаком в дверь. В нашу дверь. От его головы то и дело взлетал к потолку серый дымок – я заметил торчавшую изо рта мужчины папиросу. Надя огляделась. Я тоже взглянул по сторонам. Отметил: соседская дверь приоткрыта – там, где проживали работники мясокомбината. В квартире соседей громко и монотонно бубнил телевизор (или радиоприёмник).
– … Открывай! – снова прокричал мужчина и нажал указательным пальцем на кнопку дверного звонка.
Он будто бы услышал наши шаги – обернулся, шаркнул тапками по полу. Я увидел его загорелую физиономию: пьяно блестящие узкие глаза, острый нос с красным кончиком, впалые небритые щёки. Сосед. Работник мясокомбината. Муж той самой Клавки, о которой упомянул дед Женя перед своим отъездом в Москву. Я даже вспомнил его имя: Анатолий. Толик сфокусировал взгляд на Наде. Растянул тонкие розоватые губы в улыбке. Торчавшая у него межу губ папироса указала дымящимся концом вниз. От неё отломилась порция пепла, разбилась о выпиравший из‑под майки живот и серыми хлопьями полетела к полу.
– Оп‑па, – произнёс Толик.
Он всплеснул руками и приоткрыл рот – папироса прилипла к нижней губе, не вывалилась изо рта. Толик молодецки расправил плечи. Сверкнул лысиной. Я отметил, что навскидку ему: лет тридцать пять, если не все сорок. В прошлый раз Толик побрился не меньше недели назад – на его остром подбородке блеснули седые волоски. На голове соседа я седину не заметил: там было мало волос – более‑менее густые волосяные заросли сохранились лишь на затылке. Сосед переступил с ноги на ногу, пыхнул табачным дымом. Он всё же оторвал взгляд от Надиной груди и посмотрел поверх Надиного плеча. Заметил меня.
Повторил:
– Оп‑па. Сосед.
Толик расставил руки, точно вознамерился нас обнять: меня и Надю одновременно.
Затем он скривил губы и обиженно сообщил:
– Стучу к вам, стучу. Не открывает.
Толик помотал головой.
Надя ступила на площадку четвёртого этажа, посторонилась. Она будто бы присматривалась к противнику. Я тоже преодолел финальные ступени лестничного пролёта – теперь сосед посмотрел на моё лицо снизу вверх.
– Не открывает! – снова сообщил Толик.
В его голосе прозвучали нотки обиды.
Сосед будто бы с досады пнул нашу дверь пяткой. Дверь у него за спиной вздрогнула.
– Хорош долбить! – скомандовал я.
Шагнул к соседу – к запаху табачного дыба добавился запашок алкогольного перегара.
Толик обиженно скривил губы и спросил:
– Так а чё он? Дома же сидит! Я ж видел, как он вернулся!
Сосед вновь саданул по двери – на этот раз локтем. Он посмотрел на меня: дерзко, с вызовом. Пыхнул папиросой – облако табачного дыма заслонило от меня его лицо, замерло на секунду и потянулось щупальцами к потолку.
– Кто вернулся? – спросил я.
Бросил взгляд в соседскую квартиру. Увидел там кучей сваленную у стены в прихожей обувь, покрытое отпечатками пальцев зеркало на стене, бежевые обои с сальными пятнами. Отмахнулся от ринувшегося мне в глаза табачного дыма.
– Так этот ваш… пацан, – сказал Толик. – Дурак который. Я видел…
Толик не договорил. Клацнул зубами и выронил папиросу. Потому что моя рука опустилась ему на голову. Шлепок по лысине соседа получился хлёстким, звонким. Хотя я всё же сдержался в последний момент – ударил не в полную силу.
Эхо от шлепка умчалось вверх и вниз по лестничным пролётам. Толик устоял на ногах… в первую секунду после моего удара. Потом его ноги всё же подломились – сосед грохнулся на пол: уселся на пятую точку поверх ещё дымившейся папиросы.
Краем глаза я заметил удивление, а потом и недовольство в Надином взгляде. Посмотрел на лысину соседа, который замер у моих ног, раскинув ноги и руки. Сосед сидел, как тот игрушечный заяц из детского стихотворения, которого бросила хозяйка. Дым стелился по полу – мне показалось, что дымилась теперь не только сигарета. Я наклонился к Толику, смял у него на груди майку. Сосед испуганно дёрнулся – ударил по нашей двери затылком. Снова засучил ногами, метнул в направлении своей квартиры коричневый тапок с протёртым носом и стоптанным задником. Двумя руками вцепился в моё запястье.
Я рывком поднял его с пола.
Теперь уже по двери квартиры громыхнул я – спиной и головой соседа. Затрещала у меня в руке ткань майки. Глаза Толика оказались на одном уровне с моими. Ошарашено смотрели на меня. Толик приоткрыл рот, точно изобразил аквариумную рыбку.
Я посмотрел соседу в лицо и сказал:
– Моргалы выколю. Если ещё раз оскорбишь моего брата. Это понятно, сосед?
Усилил давление на майку.
Толик раскрыл рот шире. Кивнул – ударился колючим подбородком о мою руку. И снова стукнулся затылком о дверь.
– Молодец, – похвалил я.
Разжал пальцы. Сосед соскользнул по двери вниз, словно стал ниже ростом. Он покачнулся, сверкнул лысиной. Я сдвинул Толика в сторону: в направлении приоткрытой двери его квартиры. Туда же отбросил ногой потухшую папиросу.
Посмотрел соседу в лицо и спросил:
– Чего в дверь‑то долбился? Что хотел?
– А?
Толик вскинул на меня растерянный взгляд. Попятился к порогу своей квартиры, где его на полу дожидался видавший виды тапок. Босой ногой сосед наступил на собственную папиросу, которую только что затушил штанами.
– Так… это… – промямлил он.
Стрельнул взглядом в Надю, затем поднял глаза на меня.
– Сосед… ты это… мясо брать будешь? – спросил Толик.
– Не буду, – ответил я.
Вынул из кармана ключ, открыл дверь.
Сообщил:
– Медвежонок, мы вернулись!
Пропустил в квартиру Надю.
Сосед проводил Надю взглядом, развёл руками и переспросил: